Опытный охотник-промысловик Селезнёв, в течение недели насторожив более двухсот капканов на соболей и освежив последний путик, возвращался к себе в охотничье зимовье.

Короткий северный день, как-то незаметно пробравшийся сквозь вершины густых елей, бросив на заснеженную землю длинные тени, угасал, растворяясь в морозной дымке. Мороз крепчал, и его слышно было по изменившемуся скрипу широких камусных лыж. В лесу всё чаще раздавался треск сучьев, ломающихся от усиливающегося мороза.

Небритое лицо охотника, покрывшееся изморозью, превращалось в ледяную маску. Смерзающиеся ресницы не позволяли чётко видеть вехи, указывающие тропу. Он пробовал на ходу неверными пальцами отодрать лёд с ресниц, но тщетно. Когда же его лыжи, потеряв тропу, утонули в снегу, остановиться всё-таки пришлось. Напрягая зрение, он пристально смотрел по сторонам в надежде отыскать утренний след. Но сумерки и туман, спустившийся с гор, окрасили белый снег в серую однообразную поверхность, которая скрадывала все неровности. Напрасно потеряв драгоценное время, он понял, что тропы нет и так её не отыскать.

Селезнёв недовольно сжал рукой длинную палку, служившую ему посохом. И, словно ища в топком болоте твёрдую опору, начал протыкать снег вокруг себя. Не обнаружив твёрдой тропы, он вынужден был прекратить поиск. Обхватив посох руками, с силой воткнув его в глубокий снег, прикрыв глаза, он стал восстанавливать в памяти приметы, обозначающие тропу.

В этот момент на его лице не было растерянности или панического страха, потому что всегда в таких случаях он становился хладнокровно-спокойным. И только ироническая улыбка выдавала душевное напряжение. Селезнёв спокойно, без суеты, оставил в снегу посох, как веху, и, поправив за спиной ружье, решительно направился в ту сторону, где слабый рассеянный свет луны фосфорным блеском обозначал стволы деревьев.

Пройдя не более десяти шагов, он наткнулся на потерянный след. Повернув назад, забрал посох и, оттолкнувшись им, скатился к реке.

Осторожно продвигаясь по скользкому льду и больше полагаясь на интуицию, чем на зрение, медленно переставляя лыжи, Селезнёв пересёк замёрзшую горную реку. С легкостью преодолев остаток пути, охотник поднялся к зимовью.

Эвенкийская лайка Динка, услышав шаги, вылезла из снежной норы. Её усы на пушистой мордочке от мороза сразу же покрылись инеем, преобразив собаку в забавную живую игрушку. Нарушая таёжную тишину, собака с радостным лаем встретила хозяина. Сняв лыжи, Селезнёв аккуратно поставил их на улице рядом с дверью. Ружье и сшитые из шинельного сукна куртку с брюками не стал заносить в зимовье, всё это повесил на сучок ели, прибитый к срубу. На улице он оставлял ружье и верхнюю одежду лишь потому, что в зимовье всё это за ночь пропитывалось запахом жилья. А осторожные звери его боятся. И только стая полярных волков может соблазниться на такой запах, как на приманку.

Войдя в зимовье, Селезнёв включил светильник. Рассеянный свет лампочки осветил стену, прибитую к ней медвежью шкуру, топчан, тоже прикрытый медвежьей шкурой, и шкуру оленя на полу. Особенностью его зимовья было то, что и пол, и топчан, и стол, и потолок были сделаны из стволов пихты, расщеплённой пополам и аккуратно поструганной топором.

Растопив печь, он принёс из лабаза ведро с замёрзшим супом и, разогрев его, часть отлил в миску для Динки, положив ей большой кусок мяса.

После ужина, вскипятив чай, с наслаждением пил его из железной кружки. В этот миг ему казалось, что нет на свете ничего более приятного, чем крепкий горячий напиток, благоухающий ароматом лесных трав. Горячий чай и тепло, исходящее от печи, сделали жизнь в зимовье уютной и надёжной. Готовясь ко сну, Селезнёв расстелил меховой спальный мешок и, как всегда перед сном, наблюдая за пламенем в топке печи, задумался.

Он был довольно хорош собой, сероглаз, полногуб, пожалуй, слишком картинно крепок и мужественен, даже для охотника. Его чёрные вьющиеся волосы, ниспадая на лоб, придавали лицу облик сурового и решительного человека.

…До сих пор Селезнёву не давала покоя его осенняя охота на проходного соболя, так неудачно закончившаяся. Никогда он так мало не добывал. Не находя этому причин, охотник с досадой сетовал не на себя, а на неурожайный год на ягоды и орехи, объясняя только этим отсутствие пушного зверька. Обидно было то, что не сам он плохо сработал. На следующий сезон он твёрдо решил осваивать более отдалённые острова охотничьего участка.

Так определив свою последующую промысловую деятельность, Селезнёв поднял голову и взглянул в окнце – маленький стеклянный квадрат. Через него в густых сумерках высвечивался плотный туман, окутавший небольшое охотничье жильё и проникающий в него через невидимые щели.

Сильный мороз, одиночество и долгая тёмная ночь сибирского севера не пугали охотника. Напротив, он всецело полагался на природу и был уверен, что ничего плохого с ним произойти не может. Он любит тайгу за её неподдельную, правдивую и суровую жизнь, где нет места лжи и обману, здесь всё ясно.

Порой в общении с людьми, много рассуждающими там, где надо молчать и думать, он испытывал непреодолимое желание усомниться в их искренности. Как не хватало ему ясности в повседневной жизни! А он, наделённый присущим ему качеством исключительной доверчивости, сильно переживал, когда в общении с человеком чувствовал в его словах двусмысленность. Здесь же, среди снегов и леса, его душа в полной гармонии с природой, её морозами и ураганными ветрами, находит видимое и осязаемое достоинство жизни. К сожалению, постоянно жить в тайге он не может в силу своего характера, поэтому и его коснулись перемены в стране, к которым невозможно остаться равнодушным.

 

…Мысли Селезнёва переключились на односельчан и их отношение к новым порядкам, в которых, по его убеждению, было не всё понятно. И виной тому была, как ему казалось, неискренность государства или нежелание местных властей правильно донести до людей смысл новой жизни.

«От реформы все словно сошли с ума», – возмущаясь, рассуждал охотник. Сейчас, по его мнению, созданы все условия для повального пьянства. Вот и соседи Селезнёва – тунгусы с самоедами, истолковав по-своему реформы, происходящие в стране, перестали работать на пилораме. Решив, что Шайтан-река перешла в их собственность, препятствуя движению судов, убрали бакены с фарватера. Теперь они предлагают за ящик водки своего лоцмана, знающего как провести судно через Шайтанов порог. Теперь они, как хозяева реки, требуют налог в виде ящика водки с каждого проходящего катера или самоходной баржи.

Однажды Селезнёв, решая свои вопросы с тунгусами, случайно оказался свидетелем разговора предпринимателя Константина с жителями эвенкийского посёлка. Хозяин самоходки – Константин – усмотрел в их требовании упущение собственной выгоды, и между ними в квартире местного аборигена Лямича состоялся не совсем дружественный разговор.

– Мне плевать на ваши условия, – высокомерно, с видимым неудовольствием ответил Константин на требования тунгусов и, полагаясь на удачу, которая сопутствовала на всём пути, решил обойтись без их помощи.

– Ну хорошо, предположим, эти условия тебя не устраивают, но ты потеряешь больше, – предостерёг его Лямич, как всегда с легкой, довольной, таящейся в углу рта усмешкой, которую обычно скрывала дымящаяся трубка.

Константин, не скрывая своего раздражения и брезгливости к собеседникам, категорично отверг их условия.

– Жулики, – с возмущением произнёс он решительным голосом. – Никакой дани от меня не получите.

Константин с силой, словно припечатав, ударил ладонью по столу. Единственный предмет, большая сковорода, стоящая на нём, подпрыгнула, перевернулась в воздухе и упала на пол никем не замеченной, так как все были увлечены нелицеприятным разговором. С одной стороны – хозяин самоходки, смелый, решительный, заметно возвышающийся над самоедами. С другой – группа аборигенов, с горящими глазами и помятыми лицами, с глубокого похмелья, желающими не упустить свою, как им казалось, легкую добычу.

Константин, восхищая свою команду принципиальностью и несговорчивостью, в силу своего убеждения, считал требования собеседников вымогательством. Недооценив ту опасность, которая его подстерегала на этих десятках километров, хозяин самоходки, прервав разговор, вышел из дома. Широким размашистым шагом перейдя улицу, он спустился на берег и, поднявшись на судно, решительно заявил:

– Капитан, мы сейчас уходим!

А дальше было так:

Беспрекословно выполняя указания Константина, Семёныч с капитанского мостика по рупору так громко отдал команду, что дремавшие на сосне вороны испуганно захлопали крыльями и, взлетев, устремились не к коровнику, а, перелетев его, как будто упали в густые ветки пихтового леса.

– Боцман, отдать швартовы!

Молодой крепкий мужчина ловким и быстрым движением рук аккуратно уложил на полубаке выбранный швартовый конец. Машины, отработав винтом назад, развернули судно навстречу течению.

Вопреки здравому смыслу и фактам, приведённым тунгусами, самоходная баржа, оставив позади тысячу двести километров, продолжила свой путь на север. Константин, стоя на полубаке, внимательно всматривался в темнеющую даль чёрных скал Шайтана. Там река, втиснутая в «щёки» Шайтана, делала крутой поворот. Чем ближе судно подходило к нему, тем стремительней становилось течение, отражающее низкое северное солнце. Лучи его, временами прорывающиеся сквозь дождевые облака, высвечивали чёрным глянцевым цветом прибрежные скалы. В этот момент они, как недоброе знамение, казались зловещими. Стремительно проносились под бортом глубокие воронки, образованные сильным течением. Висевшее над горизонтом ночное солнце внушало суеверный страх тем, кто не был убеждён в правильности своего выбора.

Однако уверенная осанка, крепко сжатая в руке кепка, развевающиеся на ветру волосы и решительный, целеустремлённый взгляд Константина говорили об обратном. Он твёрдо знал, что за «щеками», через триста пятьдесят километров трудной и полной опасностей реки, его ждут успех и большие деньги, к которым он стремился с начала своей предпринимательской деятельности. Сейчас ничто не может его остановить, даже внушаемый тунгусами суеверный страх перед мифической колдуньей Синильгой, которая, по их утверждению, не даст ему без бакенов и лоцмана пройти через «щёки». «Синильгу надо задобрить, и это может сделать один из Лямичей», – вспомнил он слова, сказанные эвенком Тыгановым.

– Бред какой-то, порождённый невежеством, мистика.

Встряхнув головой, Константин отогнал навязчивые мысли. Немногочисленная команда на палубе не без восхищения и с нескрываемой гордостью смотрела на своего хозяина, как на человека, способного наполнить их кошельки деньгами. Его мужественное и абсолютно правильное решение в их глазах вызывало достойное к нему уважение.

Преодолевая бурное течение реки, самоходка, гружённая продовольствием и промтоварами, медленно продвигалась вверх, оставив позади неприветливый эвенкийский посёлок. Солнце, просматриваясь сквозь разорванные облака, уже висело над головой, когда судно вошло в Шайтанов порог, ограниченный крутыми скалистыми берегами.

– Будь внимательней, капитан, – Константин указал рукой на большие волны, с неимоверной силой разбивающиеся о прибрежные скалы.

Капитан что-то ответил тихим сиплым голосом, в котором чувствовался страх.

Стремительное течение, глубокие воронки постоянно сбивали судно с намеченного курса, бросая из стороны в сторону и норовя развернуть его поперёк течения. Неожиданно впереди образовался большой водоворот, изменивший направление судна. И этого было достаточно, чтобы оно днищем коснулось скрытой под водой гранитной скалы. Издавая неприятный скрежет, потерявшая управление самоходка развернулась и была прижата течением к крутому скалистому берегу. От удара, получив в обшивке пробоину, она в считанные минуты, уже полузатопленная, на излучине реки была выброшена на гранитный утёс.

Перепуганная команда в паническом страхе выпрыгнула на каменный выступ. Дрожа от холода и страха, теперь уже ругая хозяина за его прижимистость, моряки, прижавшись друг к другу на каменной площадке, вынуждены были ожидать случайных спасателей, а ими могли быть только те самые эвенки.

Холодный пронизывающий ветер и мокрый снег, сопровождаемый мириадами брызг от разбивающихся о скалу волн, представляли для них безрадостные и унылые минуты ожидания. И всё же замерзающая команда находила в себе силы зло и подленько ликовать, когда на их глазах респектабельный хозяин судна Костя превращался в разоряющегося, бедного предпринимателя. Как и большинство завистливых людей, радуясь чужому горю, они цветастыми фразами комментировали происходящее. А из раскрывшегося трюма, наполнившегося водой, неуправляемым потоком вымывало товары и уносило вниз по течению…

Аборигенам в это время было не до моряков. Не жалея бензин, они на лодках сновали по всей реке, ловко маневрируя между опасными водоворотами, и вылавливали из воды плывущие ящики водки, коробки с женскими сапогами и прочими товарами, предназначенными для частных магазинов.

Через некоторое время унылый и всегда молчаливый посёлок, расположенный на крутом склоне горы, превратился в пестрый базар, украшенный разноцветными нарядами и наполненный шумной и говорливой речью. Женщины, надевшие на себя выловленные в реке модные платья, в итальянских сапожках, пошли на вечернюю дойку в коровники, и неважно, что один сапог мог быть красный, а второй зелёный. Мужчины, также примерив необычно яркую обувь, защеголяли в ней по грязным улицам. Основательно захмелевший Лямич предложил посмотреть на моряков, томящихся на скале, и добродушные эвенки шумной весёлой компанией, на лодках, поехали снимать их с утёса.

Проявляя радушие гостеприимных хозяев, аборигены, посадив за стол продрогших и перепуганных моряков, принялись щедро угощать их выловленной из реки водкой. Женщины искренне проявляли сочувствие к гостям. Для них в больших сковородах жарили на воде хариуса. Сначала моряки обиженно молчали, но выпитая водка и вкусный хариус подняли настроение. Всем, кроме хозяина судна – он был угрюм и неразговорчив. Его почти жалели, а его тупое молчание и свирепый вид списывали на нервный шок.

Как можно выглядеть нормально, если тебя ограбили и заставляют пить твоё же вино во славу удачного ограбления? Когда Константин приподнимал свои чёрные брови, то его лицо принимало выражение, очень похожее на то, которое бывает у неудачников. Оно становилось ярко-красным, когда, поворачивая голову в сторону печи, он наблюдал за молодой хозяйкой Груней. Одета она была в красивое и дорогое платье с бриллиантами. Константин вёз его знакомой даме, для вечерних ресторанов. А Груня наивно и ловко подхватывала подолом этого платья сковороду на плите и, уделяя Константину, как знатному гостю, особое внимание, ставила на стол.

По простоте своей, воспринимая его багровый цвет лица как возбудившую его страсть к ней и желая ему понравиться, женщина на какое-то мгновение кокетливо замирала без движений. Потом, возведя очи, изображала, по её мнению, пылкую муку и влюблённость. По мнению же Константина, все гримасы Груни больше напоминали кривляние или ужас кролика, зачарованного удавом.

Никого не интересовало в этот момент, что творилось в душе Константина. Он видел здесь, в этой квартире, только чужих ему людей. Сначала эти люди уныло сидели рядом с ним за столом, а те, кому не хватило места, – на полу или бродили по комнате. Затем выпитая водка сменила их унылость на возбуждение, и гости уже не фланировали лениво по комнате, а громко обсуждали выловленную из реки одежду, выглядевшую на них нелепо. При этом они, посматривая в сторону хозяина затонувшей самоходки, вели себя нарочито вызывающе.

Когда в распахнутую дверь, под общий смех гостей и хозяев, вбежала охотничья лайка, на хвосте которой висели стринги, а на шее вместо ошейника – очень дорогой ажурный лифчик, нервы хозяина судна сдали. В его чёрных глазах промелькнуло негодование: «Почему эти люди смеются?» Он непонимающим взглядом смотрел на гостей, сидящих за столом, на тех, кто полулежал на полу и сидел на корточках, как у костра. Кругом валялись пустые бутылки, опустошённые консервные банки, и звучала непонятная речь, часто переплетаемая крепкими русскими выражениями. Налив полный стакан водки, Константин одним глотком выпил. В его глазах вспыхнули огоньки гнева, но после второго выпитого вскоре стакана, погасли.

Отчаяние и безысходность положения ввергли его в такую тоску, что защемило в груди, и он готов был добровольно скончаться от сердечного приступа. В пьяном ожидании смерти, прикрыв глаза, разорившийся предприниматель задал себе вопрос: «Зачем я поехал в такое дикое место?» И сразу же нашёл для себя ответ: «Хотел жить в таунхаусе, видеть себя в джипе с красавицей женой». И данная перспектива, лаская его душу, как маяк, светила на всём пути, даже во снах.

А сейчас, прикрыв глаза, он видел приближающегося к нему Угрюмого. Он видел его огромные сжатые кулаки и злую улыбку, более похожую на оскал хищного зверя, готового выгрызть, выбить из него долг. Объятый страхом перед неизбежностью расплаты за невыполненные обязательства, Константин, тяжело поднявшись, перешёл в комнату, где висели на пялках шкуры полярных волков.

Сорвав одну из них, Константин из верёвки ловко сделал петлю. Какое-то мгновение постояв без движений, надел на шею, решив таким способом свести счёты с жизнью и одновременно покончить с неоплаченными долгами и позором, ожидающим его в городе. Он матерно выругался на жизнь и на всех и вдруг искренне пожалел, что не допил третий стакан водки. Затем, с укором, вспомнил жену Катю, уговорившую его хапнуть много денег в этом рискованном деле…

Он медлил, перебирая петлю руками. Тоскливо направив мысли в свою прошлую жизнь, Константин предался воспоминаниям.

Жил же как порядочный человек, работал на оптовой базе, воровал помаленьку, как некоторые уважающие себя снабженцы. Так и жил бы спокойно при новой власти – ни тебе ОБХСС, ни народного контроля – демократы всех разогнали, благодать! А всё началось с того злополучного дня рождения, когда я подарил жене норковую шубку. Ограничился бы этим, так нет, решил польстить ей, сказав, что она неписаная красавица и хорошо смотрелась бы в особняке, а не в двухкомнатной квартире, и ещё наговорил ей много комплиментов. В результате, перед сном она серьёзно заявила: «Несовместима моя красота с бедностью, хочу жить, купаясь в роскоши!» – и обиженно отвернулась к стене. И он, на её глупый и детский каприз, так красноречиво представил ей будущее, что Катерина, сначала удивлённая, а затем польщённая окончательно, с изумлением слушая дифирамбы и обещания, наконец смилостивилась, позволив себя обнять… И зачем, зачем он обещал ей! Ведь она поверила, она вообще склонна верить любым обещаниям, а он не мог уже переменить решение, даже если оно принято в неудобное время.

Петля как-то сама собой уже охватила шею.

Он упрекнул себя, как представителя мужского населения, за слабость перед женским коварством и готовность пойти на любые соглашения ради любви, пусть даже минутной. А затем, глубоко вздохнув, тронул петлю и, полный отчаяния, пожалел себя: «Бедный я, бедный мужчина! Ну вот, недоброжелатели и ты, Катерина, можете быть довольны. Я исчезаю из жизни».

Константин ещё раз безвольно поправил петлю на шее, категорически отвергая своё решение, как слабость, как склонность к суициду, оправдывая его исключительно лишь жутко сложившимися обстоятельствами.

– Господи, почему ты от меня отвернулся? – обречённо взмолился теряющий рассудок Костя.

Безнадежно махнув рукой, он простил жене обещание уйти к любовнику, бригадиру рубероидного завода, если ему в этой экспедиции не повезёт и он не разбогатеет. Перед отъездом на его слабые возражения, что на это потребуется как минимум год или два, супруга непреклонно отвечала:

– Пока трава растёт, хилая лошадь околеть может. Даю сроку тебе один месяц; если ничего не изменится, хлопну дверью и уйду к бригадиру Гошке.

«Катьку жалко, – искренне пожалел он жену, – не любит же она его…»

Закрыв глаза, в последнее мгновение он захотел увидеть что-нибудь прекрасное из своей жизни, но не обнаружил ничего достойного, кроме постоянной тревоги, всегда преследующей его за мелкое воровство… Те, когда-то украденные со склада колготки, незаконно списанные постельные принадлежности, они всегда волновали его как мелкого мошенника. Тут он решил последний раз доставить себе маленькое удовольствие и переключился мыслями на Угрюмого, давшего ему денег в долг. «Не суждено тебе теперь получить их обратно!»

Сжав пальцы в известную фигуру и обращаясь в пространство, с вымученной улыбкой на губах, Константин – вот тебе долг! – глубоко вздохнул и тихо произнёс:

– Пропади всё пропадом! Господи, прости мою душу грешную!

Водка и глубокое опьянение наконец-то смилостивились над его переживаниями, ноги подогнулись, и он погрузился в сладкий, глубокий, бескрайний сон небытия.

Но Бог от него не отвернулся. Бдительный хозяин дома Тыганов, терпеливо стоял у двери, слушал его откровение. Он не мешал гостю выговориться, не мешал прощаться с прежней жизнью. И лишь когда могучее тело Константина повисло, Тыганов вынул из ножен большой охотничий нож и лёгким движением руки перерезал верёвку. Бережно обхватив ещё полуживого бизнесмена под руки, усадил его на прежнее место, пригрозив, что если уважаемый гость позволит ещё раз так шутить в его доме, то его, «начальника», очень больно побьют и свяжут.

– Однако, пей и радуйся вместе с нами за свободу и новую возрождающуюся Россию и за свою вторую жизнь, которую начинаешь здесь с чистого листа. У нас учись жить, начальник, – назидательно поучал тунгус, покровительственно хлопая по плечу Константина.

Потом люди рассказывали, что вернувшегося домой Константина в городе сильно избили, но убивать не стали, так как для этой реки другого такого отчаянного и отважного человека не нашлось бы.

Потом ему дали ещё денег. Он, поладив с остяками, которые для него стали самыми милыми и приятными людьми, ходит с тех пор беспрепятственно и регулярно с товарами вверх, минуя пороги. Финансовые дела у него пошли хорошо. Красавица-жена осталась жить с ним. Ходят слухи, будто Константин собирается купить в Германии малый нефтеперегонный завод. А самоеды недалеко от посёлка в лесу нашли законсервированную нефтяную скважину и, воспользовавшись услугами спившегося геолога, предложили ему организовать там мини-заводик.

 

«Да что уж говорить про местных жителей, которые никуда не выезжают за пределы своего района! Алчность и жажда к обогащению захватили даже приезжих охотников», – с горечью в душе Селезнёв вспомнил знакомого башкира, который, отстреляв всех кошек в посёлке, перекрасил их под соболя и, напоив водкой аборигена Уйку, на лодке вывез на Енисей. Там, встречая проходящие сухогрузы и пассажирские корабли с туристами на борту, на ходу продавал и выменивал на продукты и спирт мнимых соболей. А Уйка ему нужен был для придания колоритности данному предприятию. Люди привыкли верить тому, что эвенкийские охотники честные и бесхитростные.

Прервав свои мысли, Селезнёв наполнил дровами прогорающую печку и лёг на спальный мешок, накрывшись одеялом. Мысленно возвращаясь к безрадостным домашним проблемам, он глубоко вздохнул. Да и было ему от чего переживать.

Клава нехорошо сделала, – обижался на свою жену охотник, – двадцать восемь лет вместе прожили, ведь любил её. В прошлом году не пожалел для неё самых лучших соболей, шубу сшил, а какую благодарность за это получил? Ну, бабы, чудной народ, что у них в голове творится – никогда мужику не разгадать. Воспитали двоих сыновей, поженили, казалось бы, живи да радуйся, но судьба жизнью распорядилась по-иному. Получив в наследство дом с садом на юге, под дурманом перестройки и реформ, жена, прихватив чемодан со шкурками соболей, уехала в Сочи, заявив, что там займётся индивидуальной трудовой деятельностью. Селезнёву и до сих пор не понятно, о какой работе она говорила. Может, летом съездить туда, посмотреть, чем занимается?

Пушистые светлые волосы, вздрагивающая при ходьбе белая грудь и голубые глаза, всегда светящиеся озорной искоркой, – всё нравилось ему в жене, но особенно нравились её яркие губы – с них никогда не сходила по-детски ироническая улыбка, даже во сне.

Селезнёв глубоко вздохнул, погасив в себе расслабляющее тело чувство. И от этого у него на душе так пасмурно стало, что он решил здесь больше не вспоминать о жене.

«Может, подыскать ей замену?» – робкая, вкрадчивая мысль трусливо посетила его и тут же исчезла, как только он стал представлять и подбирать подходящую для себя женскую кандидатуру. Вконец заплутавшись в своих мыслях, Селезнёв заснул крепким сном.

 

Ранним утром, взяв с собой лопату и ледоруб, он спустился к реке, покрытой тяжёлым утренним туманом. Беглого взгляда было достаточно, чтобы по веткам нависшей над рекой ели определить температуру – минус шестьдесят градусов.

Соблюдая меры осторожности при дыхании, он не спеша начал расчищать лёд от снега, чтобы потом на этом месте прорубить пешнёй майну. Он так увлёкся работой, что не заметил, как из тумана приблизилась к нему призрачная тень. Осторожная рысь в нескольких шагах остановилась и рассматривала Селезнёва. Он почувствовал на себе изучающий взгляд, поднял голову. Перед ним стоял дикий зверь, и в этих злых кошачьих глазах сверкали искры такой свирепости, что, почуяв в человеке малодушие или испуг, зверюга непременно набросилась бы на него.

Не выдержав пристального взгляда охотника, рысь, как ему показалось, испугалась и, с кошачьим шипением обнажая клыки и пятясь назад, растворилась в густом тумане. Всё произошло так быстро и неожиданно, что Селезнёв засомневался, не показалось ли ему. Он подошёл к тому месту, где был зверь, и убедился, что не призрак, а реальная рысь оставила после себя след. Захватив с собой рыбацкое снаряжение, он поспешил к зимовью.

Положив в рюкзак кусок вяленого мяса и четыре сухаря, пристегнув на поясе патронташ с охотничьим ножом, он готов был преследовать рысь. Динка, увидев его в полном охотничьем снаряжении, радостно запрыгала, полагая, что наконец-то затворническая жизнь кончилась, и она сейчас вместе с хозяином отправится на охоту. Но Селезнёв, будучи человеком практичным и осторожным, решил собаку не брать. Во-первых, он не загадывал, сколько часов или даже суток ему придётся идти по следу – собака по дороге может устать и замёрзнуть. И, во-вторых, была ещё одна очень важная причина: Динка через два месяца должна ощениться, а подвергать риску щенят и суку ему не хотелось. Так рассудив, охотник, наклонившись, ласково погладил собаку по спине и, прижав её голову к щеке, тихо произнёс:

– Не мешай мне сейчас, остаёшься охранять зимовье, далеко не убегай.

Сказанных слов было достаточно, чтобы лайка поняла хозяина и, опустив голову, отошла от него. Охотник же, повесив ружьё на плечо и надев шапку, сшитую из россомахи, какое-то мгновение постоял без движений, осторожно вдыхая морозный воздух, как будто приноравливаясь к нему. Потом, глубоко вздохнув, энергично оттолкнулся палками, быстро скользя по снегу на лыжах, и растворился в сером плотном тумане.

Каждый охотник знает, что голодная рысь способна разорить все капканы, подвергая тем самым материально опасному исходу его охотничий промысел. И вскоре Селезнёв убедился в том, что предположение подтвердилось. Хищница вышла на путик, в трёх капканах съела приваду, в одном – разорвала соболя и, чувствуя за собой погоню, совершая невероятно большие прыжки, устремилась на запад. Охотник, раздосадованный её проделками, в погоне за ней всё дальше уходил от зимовья. Не испытывая усталости, он без остановки преследовал рысь до тех пор, пока короткий северный день не угас в застывшей морозной ночи, застигнув его вдали от охотничьей избушки, в глухом и тёмном лесу.

Ему ничего не оставалось делать, кроме как отыскать поваленное ветром дерево и использовать его как ночное укрытие от мороза. Сняв рюкзак и лыжи у комля, искусно работая ножом, он вырезал небольшой квадрат плотного снега и, не разламывая его, отложил в сторону. Используя лыжу как лопату, выкопал в снегу глубокую яму, уходящую далеко под корень. Полчаса тяжёлой и утомительной работы принесли желанный результат. Получилось неплохое место для ночного отдыха: двухметровая снежная яма с узким лазом под корень. Утоптав внутри снег и постелив на дно ямы пихтовый лапник, ему понадобилось три патрона, чтобы насыпать в них дымный порох и поджечь.

Закопченные гильзы Селезнёв повесил рядом с лазом на торчащие из снега кусты. Запах сгоревшего пороха отпугнёт медведя-шатуна или полярного волка, рассудил бывалый охотник, и, как выяснилось вскоре, не зря. Спустившись в снежную яму, он закрыл лаз ветками и кусками снега. В полной темноте, действуя на ощупь, достал из рюкзака вяленое мясо, отрезал небольшой кусок, отломил сухарь, рюкзак положил себе под голову. Поджав ноги, прикрыл их полами кухлянки так, чтобы внутрь не попадал наружный воздух, руки вынул из рукавов и прижал к груди. В таком положении, как в меховом спальном мешке, ему было тепло и уютно. Ночью при любом морозе температура внутри кухлянки будет держаться около десяти градусов тепла, что вполне сносно для натренированного и закалённого человека, а Селезнёв и был таким человеком.

Не загружая голову мыслями, он, расслабив тело, быстро заснул. Спал крепким, но чутким сном, не вздрагивая от лесных шорохов, даже когда вдали послышался протяжный вой голодной волчьей стаи. Сон его оставался безмятежно спокойным и тогда, когда отчетливо послышался хруст морозного снега под лапами приближающихся зверей.

Запах человека был так соблазнителен для волков, что некоторые нетерпеливые волки отважно подходили к яме на очень близкое расстояние, но необычный стойкий запах обгоревших гильз был невыносимо едким, и, пугаясь его, они трусливо отпрыгивали назад. Сменив тактику, волки, как будто бы успокоившись, обступили плотным кольцом стоянку охотника. Они заняли выжидательную позицию и, подняв морды вверх, протяжно и жутко завыли. Селезнёв проснулся. Оценив ситуацию, он понял, что ему всю ночь придётся провести в окружении волчьей стаи. Однако спустя час или два полярные волки, внезапно прервав свою песню, как будто чем-то встревоженные, быстро удалились. Селезнёв снова уснул.

Утром Селезнёв продолжил преследовать рысь. Её следы вели через протоку на другой остров в чернолесье. Перейдя протоку и углубляясь в лес, он обратил внимание на странное поведение преследуемого зверя. Следы указывали, что рысь остановилась, нерешительно потопталась на месте и, изменив направление, большими прыжками скрылась в густом непроходимом лесу. Такое поведение возможно лишь в том случае, когда кто-то её спугнёт. Селезнёв вспомнил о странном поведении волков. Случайных совпадений в тайге быть не может, значит, есть причина, побудившая зверей испугаться. Осторожная рысь может быть напугана звуком сломавшейся на морозе ветки, но голодная волчья стая на это даже не прореагирует, значит, причина более серьёзная. Селезнёв снял с плеча ружьё и, зарядив жаканом, продолжил прямой путь. Преодолев мелкий кустарник, он увидел свежие следы широких охотничьих лыж. По ним видно было, что прошли два человека, и они не были уставшими, а значит, они не заблудились – таких стоило остерегаться.

Зимой в глухой сибирской тайге встреча с человеком может быть намного опасней, чем с самым лютым и голодным зверем. Целесообразней было развернуться, прекратив преследование рыси, и отправиться назад, что он незамедлительно и сделал. Без остановок преодолев расстояние более семидесяти километров, Селезнёв уже глубокой ночью добрался до зимовья. Соблюдая общепринятый порядок для промысловиков-охотников, он по радиостанции сообщил артельному диспетчеру, что на одном из удалённых островов его участка появились люди.

 

В последующие дни и недели ничего более значительного в жизни Селезнева не произошло. Динка в снегу выкопала новую яму с глубоким лазом, устроив себе надёжное и тёплое гнездо, выстланное шерстью, которую она старательно выдёргивала с собственных боков. Однажды, вернувшись с путика, он обратил внимание на то, что собака его не встречает. Рассудив, что она ощенилась, он, быстро сняв с себя кухлянку, затопил печь, достал из коробки банку сухого молока и сварил манную кашу, приправив сливочным маслом.

– Динка, иди есть, – позвал охотник собаку.

В ответ послышалось её слабое рычание и писк потревоженных щенят. Динка, проявляя материнскую заботу, оберегала тепло и не хотела покидать нору. Тогда ему пришлось прибегнуть к хитрости. Встав на колени и поставив кастрюльку с кашей близ норы, он, вобрав полную грудь воздуха, стал дуть поверх кастрюльки. Только после этого Динка высунула мордочку и, перекрыв своим телом вход, с жадностью поела.

Появившаяся забота ни в коей мере не отягощала повседневную жизнь охотника. Но в распорядок обеда пришлось внести изменения. Теперь он обедал на ходу в том месте, где долгий и пологий спуск в распадок уводил в пойму реки. Однажды, вернувшись, Селезнёв с изумлением увидел представшую перед ним картину. Маленькие, ещё неуклюжие, но уже прозревшие щенята играли у двери зимовья, а Динка, исхудавшая, с вылинявшими боками, лежала вблизи, озабоченно наблюдая за своим выводком. Быстро растопив печь, ему пришлось подогреть всю имеющуюся гречневую кашу и покормить собаку. Щенятам же заботливый хозяин сварил манную кашу, обильно приправив сливочным маслом. Посадив малышей в корзину, он занёс их в зимовье.

Не понимая, что от них требуется, щенята вели себя агрессивно, рычали, кусались, не позволяя притронуться к себе. Наконец, изловчившись, Селезнёв взял одного в руки и, обмакнув палец в кашу, поднёс к носику щенка. Тот, раскрыв пасть, с рычанием так вцепился в него острыми, как иголки, зубами, что кормилец от неожиданности чуть его не выронил. Подтолкнув щенка ближе к тарелке, Селезнёву пришлось снова погрузить палец в кашу, и щенок, потянувшись за ним, начал самостоятельно есть. Накормив таким способом всех и вытерев им мордочки носовым платком, охотник вынес их на улицу.

К концу охотничьего сезона щенята заметно подросли и уже не вмещались в корзину. Всё больше времени они проводили, играя на солнце, которое щедро дарило свое тепло. Но вымороженная зимней стужей земля ночью излучала такой холод, что температура падала до минус сорока градусов. И всё-таки яркое солнце днём успевало прогревать снег, превращая его в ледяной наст, очень опасный для лосей и оленей.

 

Убрав последние капканы, Селезнёв возвращался в зимовье. День выдался яркий и солнечный, на небе ни единого облачка. Он шёл, легко скользя на лыжах и не испытывая усталости. Сегодня, к завершению охотничьего сезона, ему всё же удалось выследить и убить рысь, совершавшую воровские набеги на его участок. Рысь и несколько убитых зайцев не отягощали его последнюю в этом сезоне ношу.

Обогнув поваленное ветром дерево, Селезнёв остановился. Бесшумно раздвинув рукой ветки ели, мешающие смотреть на противоположный берег заснеженного болота, его взору представилась неожиданная картина. Встревоженный глухарь в чернолесье, пролетев над его головой, сел на высокую сосну. Через некоторое время из леса на открытое место вышел лось. Охотник, машинально вскинув ружьё, прицелился, но в какой-то момент что-то заставило его воздержаться от выстрела. Отведя ружьё вниз и присмотревшись к сохатому, он понял, что лось его видит, но почему-то бесстрашно идёт на него. Такое поведение животного выглядело странным. В его движении не было той грациозной мощи, какая присуща этому великану тайги. Наоборот, он шёл, осторожно переставляя ноги, и видно было, что каждый шаг по ледяному насту для него давался с трудом и был болезненным.

Вот зверь остановился и, прислушиваясь, настороженно повёл ушами. По всей вероятности, уловив тревожный для себя звук, он вздрогнул и, не меняя направления, пошёл к Селезнёву. Казалось, что он ищет у него защиты или собственной смерти. Чем ближе он подходил, тем понятней становилась причина такого поведения: ноги лося были изрезаны ледяным настом и, видимо, вызывали такую боль, что на его могучем теле дрожали все мышцы. Видно было, что от усталости и боли лось еле держится на ногах. Красавец сибирской тайги брёл по снежному насту спотыкаясь, низко опустив голову, увенчанную роскошными рогами. Селезнёву показалось, что из его глаз текут слёзы. Растроганный таким зрелищем, охотник не смог выстрелить в несчастное животное. Вместо этого, сняв шапку и помахав ею, он просто отпугнул лесного красавца.

Переведя взгляд с лося на кусты позади него, Селезнёв неожиданно для себя увидел незнакомого охотника, преследовавшего сохатого, и понял, что стал невольным свидетелем страшной трагедии. Он ничего не мог поделать в этой ситуации, ничем не мог помочь лосю, потому что сам был охотником, а этика таёжной жизни не позволяла ему вмешиваться.

Высокий, крепкого телосложения мужчина выглядел усталым. Его чёрная окладистая борода прикрывала высоко вздымающуюся грудь. Густые взлохмаченные волосы, не видевшие расчёски, покрывали его голову. Надеты на нём были торбаса, свитер и безрукавка, сшитая из медвежьей шкуры, на поясе висел большой охотничий нож в берестяных ножнах. На шее висела винтовка, а через плечо на ремешке тянулись привязанные запасные лыжи. Одной рукой он держал палку, служившую посохом, а второй поддерживал приклад. В движении незнакомца, размашистом и уверенном, виделась недюжинная сила. Лицо, обожжённое морозом и солнцем, покрытое выступившей от пота белой солью, казалось жутким и мерзким. Он был похож на лешего из страшной сказки. Всё это говорило о том, что человек без отдыха преследует лося не одни сутки и сейчас гонит его к месту своего пребывания. Вслед за ними шёл одинокий волк, по внешнему виду больной и очень голодный. Держась на почтительном расстоянии от охотника, он с жадностью пожирал окровавленный снег.

Проводив их взглядом, Селезнёв продолжил свой путь.

– Кто же это мог быть?

Перебирая в памяти знакомых охотников, он пришёл к выводу, что кто бы ни был этот человек, он достоин самого высокого уважения среди охотников. Не каждый решится идти по следу добычи, рискуя встретить на своём пути голодную волчью стаю или медведя-шатуна, которые могут напасть на него как на добычу. Только обладая крепким здоровьем и такими качествами, как мужество и отвага, вместе с выносливостью, можно отважиться на способ охоты траплением.

И всё же тягостно видеть мучения животного. По всей вероятности, оно, так же как и человек, чувствует и испытывает невероятный ужас смерти, перед которой трепещет вся его мощь, красота и сила.

Обогнув болото, Селезнёв с добычей на плечах скатился на лыжах по распадку в устье реки и там услышал лай собаки. Злой, непрерывный лай доносился со стороны зимовья. Зарядив двустволку жаканами, он в считанные минуты преодолел сосновый бор и вышел к зимовью. Медведь-шатун, лапами отбиваясь от Динки, пытался достать щенят из норы. Здесь же лежал один, уже растерзанный. Динка, со свойственной ей самоотверженностью, защищала свой выводок, набрасываясь на медведя сзади и кусая его. Селезнёв, вскинув ружье, закричал на медведя:

– Уходи, шайтан!

Но тот, прореагировав на его голос по-своему, проворно развернулся и, видя перед собой человека, набросился на него. Селезнёв дуплетом выстрелил в голову разъярённого медведя. Сражённый пулями, прикусив язык, зверь упал к его ногам.

Управившись с медведем и сложив охотничьи трофеи у входа в зимовье, Селезнёв сел на чурку возле двери.

– Что будем делать? – спросил он Динку.

Собака поспешно подошла к нему. Вильнув хвостом и поднявшись на задние лапы, передние положила ему на колени и пристально посмотрела в глаза. Он наклонился и руками прижал её к себе. Динка, уткнувшись носом в бороду хозяина, дрожа, прижалась к нему всем телом. От него исходил приятный аромат хвойной тайги. Селезнёв несколько секунд пребывал в неподвижности, будто окаменев. Динка даже перестала слышать шум леса, а только лишь глухие удары его сердца. Он ласково погладил её пушистую мордочку и выпустил из объятий.

Собака снова пристально посмотрела ему в глаза. У него уже был задумчивый взгляд, словно мысленно он был где-то далеко отсюда и больше её не видел. Она хотела снова коснуться его лица, лизнуть языком его колючую щёку, чтобы он пожалел её. Но он отстранил её, и собака, охваченная страшной жалостью к себе, отошла в сторону. Подняв морду, Динка завыла, но не так, как собаки воют на луну, а прерывисто, с разной тональностью, как будто разговаривая с ним об ужасе, который ей пришлось испытать, защищая щенят от медведя. Из снежной норы выползли оставшиеся в живых щенята и, подражая матери, завыли слабыми, неокрепшими голосами.

Через два часа, уложив все охотничьи трофеи в нарту, Селезнёв на снегоходе Буран отъехал от зимовья. Пробурив двухметровый лёд в Шайтановом пороге, достал из коробки пряник, испечённый вечером по рецепту тунгуса Лямича, и бережно опустил в лунку – подарок Синильге. Сняв шапку и запрокинув голову назад, он внимательно и бесстрашно посмотрел на крутые скалистые склоны Шайтана и, не увидев мифическую колдунью, облегчённо вздохнул. И на этот раз она разрешила ему здесь охотиться. Он знал, кто однажды увидит Синильгу на скалах Шайтана, тот распрощается с жизнью, потому что с этого момента его часы будут сочтены.

Через сто пятьдесят километров сезон охоты для него закончился.