После окончания Новосибирского радиометеорологического училища мне вручили диплом радиста-гидрометеонаблюдателя и направление на работу в труднодоступную глубоко таёжную метеостанцию. Чтобы приступить к работе, мне необходимо было преодолеть немалое расстояние: проехать пять суток на поезде до Владивостока, там пересесть на теплоход, следующий до Камчатки. В Петропавловске-Камчатском пройти тест на профпригодность у психолога и, с его одобрения, отправиться на экспедиционном судне «Волна»  в бухту Ольга, где меня ожидал проводник. Горя желанием скорее приступить к работе, после быстрых сборов я с проводником отправился на метеостанцию. За двое суток мы прошли Железнодорожное плато, покрытое каменистой пемзой и вулканическим пеплом, обогнули подножие вулкана Гамчен, пересекли русло реки Богачевка и, пробравшись сквозь густые заросли ольховника и кедрового стланика, по каменной осыпи поднялись на сопку Шмидта. С её вершины, забыв про усталость, я с восторгом полюбовался на открывшуюся панораму: передо мной возвышался величественный, самый правильный, самый высокий вулкан Кроноцкого  заповедника. Казалось, достаточно протянуть руку, и я коснусь его вершины, застывшей лавы, уходящей на сто сорокаметровую глубину растянувшегося на тридцатикилометровую даль Кроноцкого озера. По его берегам были разбросаны дымящиеся вулканы Гамчен, Крашенинникова, Великан, Кизимен, извергающие в небо огонь и столбы горячей воды.

Любуясь завораживающей, неописуемо красивой картиной природы, которую я никогда и нигде не видел ранее, я поймал себя на мысли, что не существует на свете искусства, способного передать эту красоту. Но отведенные минуты отдыха пронеслись вихрем, и мы продолжили свой путь.

Спустившись с сопки Шмидта, пересекли широкое русло застывшей лавы, обошли нагромождение камней, когда-то выброшенных из жерла Кроноцкого вулкана, и, утопая по колено в болотистой тундре, вышли на берег Кроноцкого озера. Долгий и трудный путь в девяносто километров остался позади, я воспринял это как счастливое событие в своей жизни и даже готов был запеть. Остаток пути по тропе, ведущей через топкое место к метеостанции, насторожил меня. А грязь, хлюпающая под нашими ногами и трясина, уходящая волнами в покрытую мхом береговую кромку ручья, окончательно испортили мне настроение. Соблюдая дистанцию, я осторожно следовал за проводником, стараясь не смотреть на окружающее унылое мрачное место. И все-таки у меня зарябило в глазах, сердце до боли сжалось, мной овладел страх – предвестник начала тех трудностей, которые будут сопровождать меня в повседневной жизни здесь. На пороге метеостанции я облегчённо вздохнул. С радостью снял с плеч рюкзак и, развязав его, вытащил помятого, еле живого тощего щенка, приобретённого в Петропавловске за три рубля.

- Не пожалеешь, – передавая на причале щенка в мои руки, говорила старая ламутка. – Это твой талисман. Он убережёт тебя от неминуемой смерти.

Тогда я не придал значения её пророческим словам.

Постепенно мы вместе с вислоухим щенком постигали азы жизни небольшого коллектива таёжной гидрометеорологической станции, которая на два года связала нас в единый коллектив.  Этот щенок играл не последнюю роль в моей жизни.  Он рос тощим, но скоро стал крепким высоким псом с густой свинцово-чёрной шерстью и пушистым хвостом. Длинные прямые уши поднимались при малейшем шорохе. Острый нос чуял след десятидневной давности, а клыки перекусывали толстую палку. Порода? Не было у него породы, его кровь была помесью немецкой овчарки и дворняжки. Нет сомнения, что среди его предков был и полярный волк. Это родство проявлялось, когда он, грозно оскалив клыки, всем своим видом показывал, что сейчас подходить к нему опасно.

Тощий заметно отличался от своих собратьев тем, что был не по-собачьи игривый и жизнерадостный. Иногда я брал его с собой на охоту. Первое время у меня было желание убить его там за весёлый нрав. Он, не понимая роли охотничьей собаки, бегал по лесу, распугивая в округе всю живность. Однажды на охоте, взбешённый его бестолковым лаем я решил повесить Тощего, как самого бесполезного пса. Сделав петлю, надел её ему на шею и, наклонив берёзу, привязал верёвку за вершину. А сам, не оглядываясь, пошёл дальше.

Погода резко сменилась, снег и метель смазывали мой след. Я возвращался обратно с охотничьим трофеем, не думая о Тощем. Каково же было моё удивление, когда я увидел, что ноги привели меня на то место, где  был повешен пёс. Под его весом берёзка согнулась, он стоял на задних лапах и как-то странно смотрел на меня. Сердце моё дрогнуло от жалости к Тощему. Я подбежал к нему, ножом обрезал петлю и обнял его, прижав к груди как самое дорогое для меня живое существо. Раскаиваясь в своём поступке, в этот момент я готов был заплакать. Так между мной и Тощим завязались новые отношения, протянулась какая-то невидимая нить, мы стали понимать друг друга. Я перестал кричать и ругаться на него, спокойно разговаривая с ним, как с человеком, и, что оказалось для меня очень странным, он всё понимал.

Мой друг, радист-метеонаблюдатель Анатолий, относился к Тощему с неприязнью, потому что не мог заставить его подчиняться своим командам. Тощий, опустив голову вниз, не издав ни единого звука, уходил в сторону.

- Ты посмотри на них, – улыбаясь, обращался ко мне Женя, начальник метеостанции, – пёс, как человек, таким способом проявляет вежливое презрение.

- Ты будь осторожней с Тощим, – предупреждал Евгений Анатолия. – Собаки понимают нас больше, чем нам кажется. И их агрессивное поведение порой вызвано состоянием нашей души. От них ничего не утаишь. Только одни молчат, как люди, а другие на кончиках клыков показывают своё отношение к нам. Так вот, молчаливые более опасны. Ты не знаешь, что творится у них в голове.

И действительно, Тощий был не очень ласковым псом. Он не позволял переступать грань взаимоотношений собаки и человека, о чём убедительно говорили его, иногда обнажающиеся, клыки.

- Ну, вот я тебе сейчас покажу, как на меня рычать, – говорил в таких случаях Анатолий, подходя с плёткой к Тощему.

Так, с помощью плётки, он пытался установить с собакой контакт. Какая-то необъяснимая ревность толкала его на конфликт с животным. Видимо, он хотел, чтобы этот пёс к нему относился так же, как ко мне. А в Тощем развивалось и всё более крепло неприязненное отношение  к Анатолию.

После очередной попытки подчинить его своей воле, Анатолий отправился на охоту. Вслед за ним, держась на почтительном расстоянии, вне поля зрения, следовал неподвластный ему пёс. На пути Тощего встретился олень, забыв о враждебном настрое Анатолия, он погнал оленя к нему. Выстрелив, охотник промахнулся, и олень, отпрянув от выстрела, уже готов был скрыться в кустах кедрового стланика. Но Тощий настиг его и, повиснув у него на шее, повалил на землю.

И тут произошло то, чего Анатолий не ожидал. Подбежав к поверженному оленю, он направил на него ружьё,  одновременно отгоняя разъярённую собаку:

- Пошёл вон!

Но Тощий вместо того, чтобы подчиниться, грозно зарычал на Анатолия. Грянул выстрел, взвизгнув от жгучей боли, пронзившей шею, Тощий скрылся в кустах. Рана оказалась лёгкой, и уже через несколько дней он бегал по лесу, боясь  близко подходить к зимовью.

Не зная истинной причины, почему Тощий не появляется на метеостанции, я думал, что он ушёл в сопки, потому что вырос и превратился в зрелого пса, а теперь ищет себе в лесу волчицу. Но Анатолий, самодовольно ухмыляясь, признался:

-  Я твоего адского пса хотел застрелить, но он слишком быстро метнулся в сторону. Жаль, что промахнулся.

- Подкараулит он тебя в лесу, станешь его добычей, – предостерёг я Анатолия.  Несколько дней у меня ушло на то, чтобы выследить и на поводке привести домой Тощего.

- Не подходи к собаке близко, – предостерёг я Анатолия.

Со временем этот инцидент был забыт, но дружбы между ними так и не получилось. Возникшая между человеком и собакой неприязнь переросла в лютую ненависть. Тощий готов был в любую минуту вгрызться клыками в плоть своего врага, а Анатолий мечтал втоптать его в болото за непокорный и свирепый нрав.

В конце января, когда на озере лёд сделался настолько крепким, что по нему мог скользить самолёт, нам стали завозить продукты и спецодежду. По моей просьбе снабженец купил для меня малокалиберную винтовку.

- А где патроны? – спросил я.

- Забыл на столе в своём кабинете. В следующий раз привезу или с ребятами передам, – ответил он и, пошарив по своим карманам, извлёк один патрон. – Возьми, проверишь винтовку и одновременно патроны, а то иногда продают старые, осечек много бывает. Вслед за снабженцем в самолёт сели Женя и Анатолий, чтобы, как они сказали, слетать на пару дней подышать городским воздухом. Подтолкнув самолёт, примёрзший лыжами ко льду, я провожал его взглядом, пока он не скрылся за перевалом сопки Шмидта. Оставшись один на пустынном ледяном поле среди ящиков, мешков и коробок, я без спешки загрузил нарту, а оставшийся груз перенёс в палатку.

– Эй, духу, духу! – громко скомандовал я, направив собачью упряжку на метеостанцию, и сам уже был готов на охотничьих лыжах следовать за ними, но… Приобретённая винтовка не давала мне покоя, уж очень хотелось выстрелить.

В этот момент моё внимание привлекла стая волков, пересекающая озеро в направлении Долины гейзеров. Нас разделяло расстояние не менее двух километров. Чувствуя себя в полной безопасности, я, не целясь, направил ствол в их сторону и выстрелил. Волки остановились, а я, взяв бинокль, стал рассматривать волчью стаю.

Вообще мне нравились дикие животные и птицы, и даже на охоте, прежде чем выстрелить, я, по возможности, не упускал случая полюбоваться ими. Рассматривая эту стаю, я представлял себя героем приключенческого фильма. Волки, увидев лёгкую добычу, развернулись широкой линией и устремились в мою сторону. Вернувшись в реальную действительность, я осознал опасность, которую они представляли для меня. Я испугался и, бросив винтовку, побежал к метеостанции. Так быстро я ещё никогда не бегал. Однако моих сил хватило ненадолго. Расстояние между мной и волками быстро сокращалось. Казалось, минуты моей жизни сочтены. С каждым шагом охотничьи лыжи становились всё тяжелей, силы покидали меня. До станции было недалеко, но ноги с трудом передвигались, словно налитые свинцом. Чувствуя за спиной дыхание смерти, и уже машинально переставляя лыжи, я был похож на обречённую жертву.

Тем временем собаки прибыли на место и, как всегда, выкопав ямы в снегу, отдыхали. Только Тощий вел себя неспокойно, скулил, нервно посматривая в мою сторону, потом зубами перегрыз алык*, привязанный к упряжке, и побежал мне навстречу.

– Ну, родимый, спасай, – обрадовался я, ухватившись руками за обрывок  тяглового ремня. Тощий, не жалея себя, тянул меня по натоптанному снегу так быстро, что мне казалось, будто я скатываюсь с крутого склона горы. Как только сквозь редкий лиственный лес стала видна метеостанция, волки остановились и прекратили преследование. Этот случай ещё раз убедил меня в том, что собачья преданность ни с чем несравнима. И в таёжных условиях лучше полагаться на такую собаку, чем на ненадёжного человека.

Об этом случае я не стал рассказывать вернувшимся из города Жене и Анатолию, так как ничего, выходящего за рамки нашей повседневной жизни, со мной не произошло. Но в глубине души я был благодарен старой ламутке: её вещие слова сбылись.

Когда мне исполнилось девятнадцать лет, я получил телеграмму, в которой говорилось, что военкомат обязывает меня прибыть на призывной пункт в Петропавловск-Камчатский. Это означало, что мне надо старым маршрутом идти в Богачёвку, а там, дождавшись самолета с геологами, вылететь в Петропавловск-Камчатский.

Выбрав подходящую погоду, без дождя и тумана, мы с Женей (ему надо было в Богачёвке получить посылку) собрались в дорогу. На метеостанции Анатолий оставался один.

Я подошёл к Тощему, чтобы попрощаться. Он, словно понимая, что мы расстаёмся навсегда, встал на задние лапы, передние, будто обнимая, положил мне на плечи и долго грустным взглядом смотрел мне в глаза. О чём думал Тощий? Может, о том, что я не оставлю его с жестоким человеком? Анатолий всё это время стоял, скрестив на груди руки, в проёме раскрытой двери коридора и с надменной ухмылкой наблюдал за нашим прощанием.

Меня в тот момент взволновало несвойственное Тощему тревожное и робкое поведение. Я готов был разрыдаться. Я так привык и подружился с ним, что кроме него, я не видел рядом более близкого и преданного друга, и от этого расставание для меня было  ещё тягостней. Тощий осторожно положил голову на моё плечо, прижавшись к щеке. Мне показалось, что он плакал без слёз. Я крепко обнял его за шею, прижав к груди:

- Извини, дорогой, но я не могу тебя взять с собой. Я не знаю, что ждёт меня в городе, а там бросить тебя на произвол судьбы я не смогу. Тебе лучше оставаться здесь. Вы подружитесь с Анатолием.

Сам не веря в их примирение, я был лжив по отношению к Тощему и, расставаясь, понимал, что предаю своего друга.

Попрощавшись, и в последний раз окинув взглядом метеостанцию, тундру с топким болотом, я понял, что это унылое место за полтора года стало мне  родным и привычным. Накинув на плечи рюкзаки, мы с Женей отправились в дальний путь. Последняя страница моей жизни на Кроноцкой метеостанции закрылась.

 

* * *

Тем временем отношения между собакой и Анатолием стали невыносимыми. Тощий не позволял Анатолию приближаться к себе, отказывался принимать пищу из его рук. Его лоснящаяся спина потускнела, шерсть сбилась в клочья, он заметно похудел. Анатолий вместо того, чтобы приласкать собаку, посадил его на цепь и пытался покорить его свободолюбивый характер окриками и плёткой.

«Совсем взбесилась собака», – негодовал он. И однажды, воспринимая непокорность Тощего как проявление бешенства, поднял с земли палку и ударил его. Прилив ярости заглушил боль, Тощий, подобрав задние лапы, с грозным рычанием изготовился к прыжку на Анатолия.

-  Ты ещё смеешь показывать мне клыки, дикое животное, – в неистовстве закричал Анатолий. Схватив плётку с вплетённым распущенным стальным тросом, он стал избивать привязанную на цепь собаку. Когда у Тощего подкосились ноги и он упал без признаков жизни, Анатолий, уставшей рукой отбросив плетку, схватил его за лапы и оттащил к кустам, где стояла нарта. На всякий случай привязав Тощего к тягловым ремням нарт, Анатолий решил на следующий день бросить его на приваду медведям.

Ночью, придя в сознание после жестокого избиения, Тощий лежал, опустив голову между лап. Ему было больно и тягостно вспоминать прошлую жизнь, но не думаю, что он таил обиду на меня, бросившего его на истязание злому человеку. Ему хотелось завыть, выражая в жутком протяжном вое своё страдание и взывая о помощи.

Стараясь не подавать внешних признаков жизни, Тощий осторожно натянул тягловые ремни. Ошейник врезался в горло, перехватив дыхание. Он знает, как перегрызть один ремень, а здесь их много. Тощий, осторожно отделив зубами один ремень, перегрыз его. Ремни были вкусные, и, преисполненный надежды, он ещё яростней и ожесточённее принялся их грызть, забыв о боли, причинённой плёткой. Он верил, что ему удастся вырваться, уйти в сопки. И он не заблудится в поисках своего друга, сумеет найти его.

В коридоре скрипнула дверь. Тощий приник к земле, замер, неподвижно следя за входной дверью. Вдруг злой человек заметит перегрызенные ремни? Кажется, всё обошлось, дверь в зимовье закрылась, и Тощий снова принялся грызть уже последний ремень. Но злой человек оказался умней, он стоял, наблюдая за собакой.

- Ты мне все ремни испортил, – с криком подбежал он к Тощему.

Только сейчас пёс почувствовал, что всё потеряно. Теперь ему не сбежать. А может быть, никогда не удастся это сделать, потому что злой человек упрям, умён и беспощаден. Тощему стало совсем худо и опять захотелось долго и жутко выть. Он видел перед собой человека с палкой в руке. На мгновение рука, словно хищная лапа, застыла в нерешительности, и в момент, когда она готова была обрушить удар на голову Тощего, тот, из последних сил оттолкнувшись лапами от земли и порвав последний ремень, бросился на грудь обидчика, сбил его с ног и опрокинул на землю.

Собачьи клыки вгрызлись в руку, державшую палку. Вкус свежей крови, наполнившей пасть, опьянял разъярённого пса. Но не жажда крови, а полученная свобода для него была важнее сейчас, и, разжав челюсти, он мгновенно скрылся в лесу. Громко вскрикнув от боли, Анатолий вбежал в зимовье, схватил ружьё и готов был застрелить Тощего, но пёс был уже далеко. Он уходил всё дальше от метеостанции, поднимаясь на сопки, минуя вулканы и горные перевалы. Наконец, у подножия горы показались палатки и деревянные строения, напоминающие покинутое им зимовье. Оттуда исходили новые, непонятные запахи. И среди  их многообразия его чуткий нос улавливал еле заметный запах своего хозяина.

Уже зная жестокий нрав человека, пёс из осторожности не стал спускаться с утёса. И когда ветер приносил ему знакомый запах, Тощий, не понимая, что любовь к хозяину сейчас приносит ему только страдания, поднявшись на высокий скалистый выступ, долго, жутко и тоскливо начинал выть. Потревоженные геологи поднимали головы и видели среди скал одинокого необычно крупного волка.

В один из облачных дней Тощий, наблюдая  с утёса, видел, как на поляну приземлился самолёт, его хозяин сел в него, и самолёт, поднявшись в воздух, скрылся за тучами. Долго Тощий бегал по сопкам и тундре, питаясь зайцами и куропатками. На его пути часто попадались медведи, иногда олени, но они его больше не интересовали.

Глубокой осенью, при ярком мертвенном свете полнолуния, он оказался вблизи метеостанции. Обогнув её, Тощий заметил висевшую на дереве знакомую камлейку**, воскресившую в памяти его хозяина. Он не знал, что пройдёт ещё какое-то время, и смерть настигнет его здесь, у куртки, специально подвешенной, чтобы привлечь его внимание. Осторожно поставив передние лапы на поваленное ветром дерево, он неподвижно всматривался в редко стоящий лес. Его окружало мрачное затишье, но он видел, нет, он знал, что у излучины реки, где лес заканчивается, стоит метеостанция. Когда-то он не мог представить свою жизнь за её пределами. Он отвёл взгляд на промелькнувшую тень, и, словно песня бессилия, из его груди опять вырвался жуткий тоскливый вой.

Какая-то  неотвратимая сила потянула его к куртке, ему захотелось коснуться её своим носом. Его лапа осторожно ступила на ягель, раздался лязгающий звук захлопывающегося капкана. Тощий, взвизгнув от боли и пытаясь вырваться из него, сломал лапу.

- Я знал, что ты сюда придёшь, – услышал он ненавистный знакомый голос. Гремя капканом, с перебитой лапой, он яростно бросился на злого человека. Яркая вспышка выстрела отбросила его назад. Тощий лежал недвижен, горячая кровь струилась, унося жизнь через вулканический пепел в вечную мерзлоту.

 

 

Алык* – лямка собачьей упряжки.

Камлейка** – непромокаемая верхняя одежда алеутов.