Диева Ада

Я ИДУ В УРАДУ…


Новелла

 

Бабушек у меня было, как и положено, две… Одна, папина мама, жила в нашей семье, и я считала её главной своей бабушкой – песяй, потому что другую, не маму, а тётю мамину (маминой мамы не стало, когда моей маме было 12 лет, а брату её – 8, и они воспитывались у сестры их мамы – тёти), я тоже звала бабушкой – чужанай, и видела её гораздо реже – та обитала в соседней деревне, где поселилось вообще немало другой нашей родни. Деревня эта, именем Урада, стояла верстах в восьми от нашей, и вот туда-то, погостить у той, другой старушки и всего её семейства, и отправила меня «моя» бабушка. Выпросилась я идти в одиночку: только что закончила пятый класс и, конечно же, считала себя человеком вполне взрослым и для путешествия такого рода вполне готовым. Так же, видимо, полагала и бабушка, но отпустила всё-таки с нелёгким сердцем, как следует растолковав путь-дорогу, благо, прошлым летом мы с нею до Урады уже ходили: пять вёрст до татарского селения Варяшбаш, и оттуда до места шагать ещё километра три, один из них, главная-то тревога для бабушки – лесом. Вот и вся недолга…

До татарской деревни добралась я легко, но вот в самом Варяшбаше шла мне по улице навстречу первая в дороге моя оторопь в виде лохматой и кудлатой дворняги, поглядывая пристально и, ещё издали, принюхиваясь… Я порскнула глазами вправо, влево… Калитка, да ещё и не на запоре! Юркнула я в незнакомый двор, унимая колотящееся сердце, приникла к щёлке… ага, опасность проследовала мимо…

Помешкав ещё немного для полной уверенности, продолжила свой путь я до второй на нём загвоздки: улица делилась надвое… Как там наставляла меня бабушка? Влево, говорила, ступай! Постойте-ка, да ведь и в тот вон самый дом, что на перекрёстке, заходили мы с нею передохнуть, и хозяйка, в пожилых уже годах, татарка, напоила нас вкуснейшим чаем и вручила мне яблоко. И пока взрослые калякали о чём-то своём (бабушка моя неплохо кумекала по-татарски), я всё вертела гостинец в руках, любуясь: крупное яблоко, румянистое, в нашей деревне таких не водится. В совхозном саду яблоки, вообще-то, растут, только радости нам, детворе, от этого мало: и плоды на них мелкие и кислые и, главное, сторож этого сада – жуткая жадина и жмот, даже паданца не позволяет поднять с земли, сам собирает, сушит и продаёт на компот… Я с наслаждением вонзила зубы в угощенье – яблоко оказалось сочным, ароматным и аппетитно – хрусть! хрусть! – похрустывало на зубах. Убрала я его до остатка, вместе с косточками: в чужом дому, как и в своём, не мусорь, воспитывала бабушка…

Да, в прошлый раз, попрощавшись с хозяйкой, и повернули мы по левую руку, прошли улицей деревню до околицы, где красноватая отчего-то дорога (глина здесь, пояснила бабушка, в дожди – горе горькое для путников!) полого поднималась на горку. Дождей, кажется, не было здесь давно: дорога хорошо утоптана следами лошадиных копыт и автомобильных шин…

Вот я и на горке-горушке… Стою, замерла в восхищении: простору-то глазу сколько, красота-то какая неоглядная! Рожь, сзелена ещё, наливается, в колос входит, колышется-колыбелится далеко и широко, сколько вперёд видать. Войти в неё – с головой утонешь, столь высока. Но хлеба топтать грех великий, наставляла бабушка. Да и не к чему, вон она, тропка в поле… Семеню дальше – лишь одна тропа под ногами, да стеною хлеба по бокам, да сине-синяя полоска неба над головою. Шла бы, кажется, и шла, но остановила третья незадача – опять, гляжу, стёжка-дорожка напополам делится: прямо и направо. Вроде, бабуля наказывала прямушкой идти… но за меня решают мои ноги, поворотив вправо: давай-ка глянем, что там, впереди? Может, в Ураду-то как раз и путь скосим, и через лес… брр!.. идти не придётся…

За спиной я услышала говор, обернулась: девушки постарше меня возрастом, гуськом, друг за другом, крутили педали велосипедов, и свернули они на тропинку, которая от развилки глядела прямо. Вот они точно ехали в Ураду! Потому что только оттуда могли добраться до Варяшбаш, которую я миновала, восьмиклассники из Урады: они в эту пору бывали на консультациях (из моей деревни Ошьи и из д. Урады с пятого по восьмой класс учились в Варяшбаше ) или уже сдавали экзамены, а сейчас, по всему, возвращались домой… Так что нечего тут в следопыты играть, неведомые дорожки распутывать – я решительно направилась указанным мне верным путём. Но перед этим набрала во ржи славных синеглазых васильков. Целый букет нарвала. Чтобы всем хватило: и бабушке-чужанаю, и чужкенаку (жене брата Шарима, родного брата моей мамы), сёстрам моим двоюродным Светланке и Ралие – василёк ведь всякому сердцу люб, старое оно или молодое…

А путь мой по лесу оказался совсем не страшным: щебетали, насвистывали в листве птицы, ветерок так ласково шелестел в кронах, а солнышко щедро посылало на тропинку впереди своих зайчиков; я даже пожалела, когда дошла до опушки. Тут, поучала бабушка, попадётся тебе летний лагерь… да не пионерский, – коровий лагерь, там коровушек держат на поле, там же их и доят. Ты не пугайся, эта скотинка доброго человека никогда не обидит – если не обидела её…

Опасаться и не пришлось, коровий лагерь пустовал, только на жердях опоясывающей его изгороди рядами сушились чистые блескучие фляги-бидоны. «Коровы пасутся на луговинах, а доярки, видать, обедать по домам разошлись…» – сообразила я, гордая своей смекалкой. И отправилась дальше. Вот и она, Урада, отсюда рукой подать, уже и крыши вдалеке завиднелись! Окрылённая, припустила я бегом.

По улице не пошла, а своротила на тропиночку, что вела к речке – малю-усенькой речурке, которая, как и деревня, звалась Урадою, и хоть Агидель или Камой не уродилась, зато и такою была чудо как хороша: и цветов по берегам вволю, и пчёлки на них жужжат в неустанной своей работе, и окаймлена речка густым, нарядным молодым ельничком…

Я тороплюсь, я спешу, повидавшись с речкой, потому что много-много родных лиц, знаю, засветятся улыбками, едва войду я в знакомый, почти родной мне дом: чужанай (бабушка), чужморт (мамин брат), чужкенак (жена чужморта), кузины Ралия и Светланка, что лишь годом младше меня; а ещё там встретят двоюродные братцы-хватцы Венарис и Юнир, близняшки Алик и Алёна – ух, сколько меня ожидает счастливых глаз, смеха, объятий, новостей и даже восхищенья: заявилась-то я внезапно, сюрпризом – одиночкой, что только подбавит восторга…

Вот она, родимая калитка. Весь малый народец наш здесь, за палисадом, и встреча наша проходит, конечно, как о ней и думалось: с объятьями, щебетом и хохотом, самые мелкие, Юнир, Алик и Алёна так и виснут на плечах. А прыткая Ралия, оказывается, уже сбегала в дом порадовать счастливой вестью бабушку-чужаная и та, неспешно сойдя с крыльца, утицей плывёт к воротам.

– Доченька ты моя! Пришла проведать нас, дочурка, – ласково оглаживает она мне спину и лучится всеми добрыми морщинками. Постой, а с кем же ты? Неужто одна добиралась, не близко ведь до нас… Ну, марш все в дом, там стол нас заждался!

Славно, отрадно мне тогда в Ураде погостилось… Были в речке заветные омута, из которых нас приходилось выживать на берег только что не силком. И ещё бил там, в уютной ложбинке, кипучий бойкий родничок по имени «Куажник», и туда, с вёдрами наперевес на коромысле, мы ходили утренней порою за ключевой, студёной и хрустальной водой. В ельнике выспела пропасть душистой и крупной земляники, особенно вкусной с охлаждённым в погребе молоком – на это лакомство в доме все были падки…

Гостеприимна была моя урадинская бабушка-чужанай и охотно ходили в её дом знакомые и соседи, зная, что ни заботой, ни угощением там их не обойдут, и стол там – престол! Блины, шанежки с разной начинкой, с пылу-жару, только что из загнетки, варенья любого сорта и на любой вкус, отдельно в вазочке – конфеты и печенье. Самовар на столе во всю парует, пустеют и вновь наполняются расписные чайные чашки, покуда гости, распаренные и довольные, не ставят их на стол донцем кверху: будет хозяюшка, как бы не лопнуть. Бабушка-чужанай шутила:

– Водичка дырочку найдёт!..

Мне особенно нравилось, если после чаепития оживала в застолье песня. Запевала обычно чужанай, голос её был по-молодому чист и свеж, гости дружно и послушно подхватывали. Чаще всего звучала такая песня:

Будем жить цветочками,

Встанем василёчками

Мы, цветок к цветку.

Если жить непорозно –

Минут беды-хворости

На ве-ку-у…

 

И ещё у нас со Светланкой появился в доме новый приятель… сепаратор, через который пропускают молоко. Он так уютно и дружелюбно жужжал, словно бы тоже песенки пел, что под его напевы нами придумывались всякие интересные и забавные истории – мы их с сестрёнкой потом даже записывали и читали бабушке. Она до слёз смеялась и нахваливала нас на разные лады. Но мы не задирали нос, не хвастались: подумаешь, мало ли что придумаешь!

Часто всей детворой собирались мы тесным кружком в уютном уголке двора и забавлялись такою потешкой:

– «Да» и «нет» не говорите,

«Чёрно» с «белым» не берите!

Вот вам тысяча рублей –

Трать, где хочешь, не жалей!

 

Тратить те, на ком остановился счёт, желали кто в Москве, кто в Казани, кто ещё где. Слова-запреты при этом как-то забывались, и тот, кто их ненароком произносил, безжалостно изгонялся из игры…

Мой чужморт Шарим работал в «Буйском» совхозе трактористом. Совсем недавно ему выделили трактор «Беларусь», новенький и очень красивый, синий, как летнее небо. Мы любили кататься в кабине, и чужморт охотно поднимал нас туда на руках, сам забирался с другой стороны, усаживался за руль, нажимал какую-то там штучку, машина солидно рокотала, плавно трогалась с места, готовая, казалось, везти нас хоть на край света. Но нам так далеко было не надо, мы держали путь на ферму, где свинаркой работала чужкенак Надя. Вот туда-то, заботливо ссаженные с трактора чужмортом Шаримом, мы и торопились – к шустрым забавным поросяткам, которых приятно и ласкать, и говорить им, малышатам, разные ласковые разности…

Кроме того, в хозяйстве дяди-чужморта был ещё мотоцикл. И когда настало моё время возвращаться домой, он предложил довезти нас со Светланкой, что решила погостить у «главной» (для меня, а не для неё) бабушки-песяя и повидаться с моей мамой. Звала она маму «апкай». Мне на мотоцикле до этого ездить не приходилось, но чужморт ободрил: не робей, довезу, только держись покрепче… Он устроил меня на заднем сиденье – ничего, уютно на мягкой коже! – научил, как надёжно держаться за ручку, усадил перед собою Светку и – трр…трах-тах-тах! – мотоцикл рванул с места. Лечу-у… крылья у меня за спиной, а встречная дорога наматывается на колёса, точно нитка на катушку. Вот оно как, ездить «с ветерком»-то, оказывается…

С мамой моей и Светланкой мы пошли в магазин, где нам купили одинаковые, в белый и розовый цветочек, нарядные платьица. «Вас теперь и не отличить, всё равно как двойняшки стали!» – улыбалась «моя» бабушка-песяй.

… После, много после дошло до меня, что давняя та дорога в деревню Урада среди многих под ногами дорог моей жизни была… ну, если и не главной, то очень важной житейской моей тропой. Она дала мне понять, что не бывает ни в природе, ни в судьбе человеческой мелочей, и что всякое, пусть с виду и малозначащее событие – отрадно, потому что оно становится ТВОИМ событием и обогащает твою душу. Потому и поклон земной мудрой и милой бабушке-песяю моей, что поставила меня на эту дорогу и поверила, что я одолею её – одна – без поводырей!

 

Перевёл с удмуртского

Анатолий Демьянов