Ганихин Аркадий

ВАРЛАМ СЕРАФИМЫЧ И ДР.

 

* * *

Поехали в провинцию Хайнань,

поверив проморолику в эфире,

и будем сутки напролет колдырить,

китайцы поразятся: «вот же пьянь!»

 

Поехали в Анталию, братан,

в отеле тапки стырим ради смеха,

поездка за границу – в жизни веха

невыдающейся, где царствует стакан,

 

тем более из пластика, и литр

не засадить средь мумий в саркофагах,

и так на нервах от толпы профанов

цари уснувшие египетской земли.

 

Нет, лучше в Грецию недорогой вояж:

есть бог у них по имени Дионис –

он выпивохи с раздолбаем помесь,

по всем повадкам абсолютно наш.

 

Хотя постой, по-взрослому бодрит

деревня, прозябание в коттедже,

пусть за кордон срываются невежды

в Венецию, Малагу и на Крит.

 

Тут всё пучком на грядках и вообще,

прокормят даже трутня глины недра,

черёмухи качаются от ветра,

и сруб качается, как на волнах ковчег.

 

Отсель не убежать, ведь нет дорог,

а коль найдёшь, то за калиткой мины:

не вразумить безмозглую скотину,

не выйти из дому, не выпачкав сапог.

 

Что остаётся? Только забухать,

вдыхая запах свежего навоза,

колун вонзив в ближайшую березу,

И та заплачет звонко… благодать.

 

 

* * *

Ты замкнулся в своём, столь убогом, мирке,

Что от скуки повесилась мышь на шнурке.

От компьютера мышь, неживая, но всё ж,

как сей факт не крути, а скотины падёж.

 

Ты обречь на закланье зверушку хотел,

но безволью теперь не известен предел,

мышеловку купить недосуг было, лень.

и на день предыдущий похож новый день.

 

Твой без веры алтарь: но молебны идут,

не приносит достатка бессмысленный труд,

и в душе пустота, как в забытом гнезде,

и везде только плесень, и серость везде.

 

А на улицу глянешь: там муть или дождь,

в зомбоящике врёт несменяемый вождь,

врёт с улыбкой ехидной, на беса похож,

и на правду похожа в устах его ложь.

 

И кошмарит сограждан чреда новостей:

от скандалов гламурных до грязных страстей,

что воруют и мзду беспрестанно берут,

что законы попрал независимый суд.

 

Симулирует пипл лояльность, как крот,

не надеясь, что солнце когда-то взойдёт,

и сограждане, как приведенья, плывут:

каждый третий – невежда, клошар или плут.

 

Но тебя не смущает подобный расклад,

что не просит вложенья душевных затрат.

Проживешь как-нибудь без надрыва, в тени –

так ведь люди живут. Разве люди они?

 

* * *

(песня для младшего и среднего школьного возраста)

 

Все мамы службу в контрразведке

прошли, дневник надежней шкерь,

когда, вернувшись от соседки,

она ключом откроет дверь.

 

Муштра и тяготы по службе

впечатали глубокий след

в душе её. Понятий дружба

и компромисс для мамы нет.

 

Когда за четверть светит пара

и угнетает как ярмо,

то в женский день плохой подарок

ты в рюкзаке принёс домой.

 

Уставившись в тарелку тупо,

ты вдруг утратишь аппетит

и будешь ложкой в жиже супа

воронки страшные чертить.

 

Чтоб засосало бы спиралью,

как с грузом галеон на дно,

всё то, что взрослою моралью

на приговор обречено.

 

Взгляд проницательней рентгена

ты ощутишь своим плечом,

и кровь похолодеет в венах,

и медленнее потечет…

 

А мать закурит папиросу,

на стол положит чёрный кейс

и задавать начнет вопросы,

тебе нацелив лампу в фейс.

 

Ты пропадёшь в завесе дыма,

стараясь выдержать напор,

но артистичной пантомимой,

увы, не скроешь свой позор.

 

И ты расколешься под гнётом

прямых и косвенных улик,

и будешь признан обормотом,

и вдруг поймёшь, что крепко влип.

 

Прощай TV, испорчен ужин,

прощай планшет и интернет

на долгий срок… Понятий дружба

и компромисс для мамы нет.

 

Потом всплывёт дневник без шмона,

ведь как вина не велика,

есть снисхожденье у закона

для доброй воли у зэка.

 

Но в нём такие повороты:

от безысходности хоть плачь,

ты школьным глобусом в ворота

попал, использовав как мяч.

Теперь ты угодил в опалу,

острог – твой дом, кругом снега,

застенок в вихре карнавала,

и не удариться в бега.

 

Поскольку ключ отдать решила

возмездья жёсткая рука

соседке, а она служила

ещё у Феликса в ЧК.

 

* * *

(песня  лузера)

 

Варлам Серафимыч пошёл на рыбалку,

Варлам Серафимыч заядлый рыбак,

улов его скуден: жестянка да палка,

да с пастью зубастою ветхий башмак.

Гвоздями оскалился старый башмак.

 

Рыбак недоволен: из этих трофеев

ухи не сварганить, не сбыть за пятак,

решает их в речку забросить живее,

но вдруг Серафимычу молвит башмак,

к нему обращается старый башмак.

 

«Послушай меня, не кручинься напрасно,

я стар, агрессивен, я щуку за хвост

могу оттаскать, не оставив ей шанса,

я стану служить тебе верно, как пёс,

покуда тебя не снесут на погост!

 

Я знаю, твоя не сложилась карьера,

ты – лузер, а дома тебя ждёт жена,

закатит скандал эта ведьма, мегера –

пьёт кровушку, жизнь отравляет она.

Горгона, вампирша, мегера она!

 

Добуду тебе я такую русалку, –

от зависти сдохнет гламурный бомонд,

брось в речку обратно жестянку и палку,

и с новой женой отправляйся домой,

с зачётной герлой и, конечно, со мной!»

 

————————

Ландшафт прячут сумерки, а над водою,

как грязная вата, клубится туман,

Варлам Серафимыч, боднув головою

пространство, встает, просекая, что пьян,

его обличают бутыль и стакан.

 

Варлам Серафимыч плетётся до хаты

в потёмках на слух, на бреханье собак,

в реке от греха утопив артефакты:

жестянку да палку, зубастый башмак,

что с колдырями трепаться мастак.