Игнатик Валерий

НА ГРИФЕ ЗВОНКОГО ИЮЛЯ


 

* * *

Помолюсь, и по битому будто стеклу

Я пойду босиком по морозному небу

К престолу господнему или к столу,

Где накормят меня окровавленным хлебом,

 

Поднесут и уронят кружку с вином,

Назовут, усмехаясь, не сыном, а гостем,

Ударят, потащат на крест и потом

Распнут, забив мне в ладони ржавые гвозди,

 

Скажут: Богу – Богово, а тебе – боль,

Прими это от нас, как от Господа слово…

На вкус слово Бога – кровавая соль,

А на звук – как мычание глухонемого…

 

Ты молчишь, ты – мертвец, твой Бог высоко,

Высота невозможного в мёртвой гортани,

Забитой до бронхов глиной могильной с песком

Никогда откровением Бога не станет…

 

Я молчу, несу крест, иду босиком

Среди бесов и ангелов нищего рая,

Моё слово у Бога, Бог – высоко,

Высоко и повсюду от края до края.

 

Книга мёртвых пуста – ни дат, ни имён

На истлевших страницах лишь пепел печали…

В крови и проклятьях, не жив и не мёртв,

Я дошёл до конца, оказавшись в начале.

 

* * *

Ты пьёшь, как я, ночами водку

И пишешь тайное письмо

Потомкам, будто строишь лодку,

В которой лишь одно весло…

 

Я знаю точно, что ты тоже

Пытаешься играть с судьбой

И поменяться хочешь кожей

И биографией со мной.

 

Зачем тебе мои заплывы

В бессмертие ночных пловцов,

Переплывающих заливы

В морях созвездья Гончих псов?

 

Зачем тебе мои безумства?

Куда дешевле простота,

И суд, где выше всех презумпций

Невинность чистого листа.

 

Зачем тебе немые речи,

Когда всё сделано из слов?

Игра с судьбою в чёт и нечет,

Ладья со сломанным веслом?

 

Куда в ней плыть? Давно назначен

Тот берег, где нам вечно быть,

Где посмеются и поплачут,

Потом помянут, чтоб забыть…

 

Хоть застрели, не понимаю,

Ты – это я наоборот?!

Тогда зачем она родная,

Берёт за горло, душу рвёт?

 

Как песня, как тоска ночная

По родине, которой нет,

Где плёс, излучина речная

И за холмами дальний свет…

 

* * *

Я знаю, чья шальная пуля

В ночи отыщет голос мой,

На грифе звонкого июля

Я вытянусь умолкнувшей струной.

 

И буду так молчать два века,

Пока до корня не сгниёт

Гнилое племя человека,

Который даже Богу лжёт.

 

Тогда конь бледный, голос трубный

Разбудит мёртвого меня,

Я встану из-под плит надгробных,

Струной надорванной звеня…

 

И не успеет медь проклятий

Остыть в архангельской трубе,

Со мною рядом встанут братья

По крови, слову и судьбе…

 

Андрей, Владимир, Александр,

Сергей, Евгений и Илья…

Высоцкий, самый грешный ангел

И самый младший ангел – я.

 

В туман одетые, как в саван,

Мы будто сбывшиеся сны

В стихах пророка Иоанна -

Семь ангелов из чрева Сатаны.

 

Неся молчание в гортанях,

Забитых глиной и песком,

Мы мёртвые, мы не устанем

Идти к тебе, Господь, пешком.

 

Мы выльем наземь чаши гнева,

И в полыхающем огне

Сгорим мы первые средь первых

На самом первом судном дне.

 

* * *

В бреду, в пьяном сне, наяву ли,

Я увидел себя проходящего

По одной из Нью-Йоркских улиц

И ангела, в след мне летящего…

 

Гадалка сразу сказала, что к смерти

Такие приходят видения,

И я запечатал в чёрном конверте

Последние стихотворения.

 

Я не послал их по почте любимой,

Я не внёс их в своё завещание,

А запалил от закуренной «примы»,

Прочитав «Отче наш» на прощание…

 

Сгорели слова, как воздух над свечкой

В церковном припадке молитвенном,

Без дыма, с надеждой на встречу

С тобой за небесной калиткою…

 

Лежу в Нью-Йоркской квартире с похмелья,

Как бес, одиночеством изувеченный,

Мне жить осталось – или неделю,

Или – как Пушкину – веки вечные.

 

* * *

Господь не пишет нотных знаков

На партитурах русских зим,

Для заурядных музыкантов

Клавир зимы непостижим,

 

Неизъясним и не проявлен,

Неслышим и не повторим,

Не нотный стан, не Бог, не дьявол

Ни звука не подскажет им.

 

Покроет белое анданте

Пиано медленных равнин,

Снег – дирижёр без музыкантов,

Он царствует всегда один.

 

Его небесное бельканто

Святыми делает чертей,

Я отрекаюсь от таланта

И напиваюсь в этот день…

 

* * *

Вот мы сидим сейчас и слушаем,

Как дышит в сумерках Париж,

Заметь, не Лермонтова с Пушкиным,

А шёпот окон, стен и крыш.

 

Париж – не город, круг спасательный

На шею мне взамен петли,

Болит он железой предстательной,

Представь себе, внутри, внутри…

 

И эту боль невыносимую

Не глушит больше алкоголь,

Париж… он дан взамен России мне,

Он – жизнь и смерть, он – хлеб и соль.

 

Ты думаешь, что из тщеславия

Вот так стихами я молчу?

Что с Пушкиным не сладить мне?

И Лермонтов не по плечу?

 

Смотри, как гений это делает -

Вгоняю плавно в ствол патрон

И тихо – ангелами белыми -

Стихи слетают на ладонь…

 

* * *

Лежали тени как убитые

Ногами длинными в апрель,

Кормил я жёлтыми бисквитами

В ручье серебряном форель.

 

И почки вербной горечь вязкую

На дёснах долго я держал,

И страх подкожный зябкой ласкою

Мне сердце мёртвое лизал.

 

Вот так я умер. Стал покойником,

Спокоен был – от чёлки до носков,

И вычеркнут рукой полковника

Из списка тайных дураков.

 

Своей недвижностью измученный,

Лицом к неназванной звезде,

Чтоб не скрипеть в ночи уключиной, -

Плыл по течению в ладье.

 

Устав, сходил на берег утренний,

И разбавляя лень вином

Я с проституткою напудренной

Молчал за клетчатым столом.

 

И только слабый голос Азии -

Не тоньше, чем дыханья нить, -

Мне сердце нежно перевязывал -

Кого же я забыл простить?