Ивахненко Андрей

ЗАТЯНУВШИЙСЯ ЭКЗАМЕН

 

Одиночество… С годами испепелившее нутро, день за днём вытягивающее струны души, словно жилы из умирающей плоти, убивающее медленно, методично, жестоко. Отвратительное и мерзкое состояние. Cродни смертельному недугу оно, это одиночество. Невозможно проснуться в одночасье и объявить: «Ну вот, теперь я сам с собою в этом мире». То, что вокруг – никого, и никого отныне рядом не будет, осознаешь по прошествии лет, ровно, постепенно. Мысль эта подкрадывается исподволь, подобно метастазам страшной болезни незаметно точит мозг, изъедает сердце, и когда, в конце концов, становится ясно, что один-одинёшенек ты давным-давно, то как давно – значения уже не имеет.

…Монотонный гул ночного проспекта надломили визг тормозов, неистовый сигнал клаксона, трехэтажная классическая брань. Он всего лишь на всего отскочил на тротуар – старый, позабытый рефлекс, – поправил на голове мятую шляпу и продолжил свой путь не оглядываясь, не обращая внимания на яростные вопли взбесившегося водителя…

Сколько же лет он сам пребывает за чертой никчемности, ненужности никому, кроме немногих из своих учеников? Ах да, пардон, – для него это не имеет значения… Но, видимо, немало, если подающий надежды композитор, к которому когда-то ушла его жена, успел превратиться в горького пьяницу. Впрочем, супруге своей он никогда не был особенно нужен, равно, как и она ему. Пресная свадьба – кислый брак. Недолгий и неинтересный. Случается это сплошь и рядом: начало совместной жизни предопределяет близкое её завершение. Все просто и логично. Пустота.

Неожиданно, в который раз за сегодняшний день, где-то внутри себя он ощутил укол. Укол, ставший за минувшие сутки вполне привычным. Он отчётливо вспомнил утро, момент, когда открыл глаза; на короткий миг, стремительный и почти неуловимый, им овладело приятное волнение, какая–то радостная, но потому необъяснимая, тревога. Всего одно мгновение, а после снова – ровное дыхание и здоровый пульс. Что это, предчувствие? Но предчувствие чего?

…Вот и знакомые ступени, ведущие вниз, к знакомой двери в знакомый погребок. Те же приевшиеся лица, тот же обволакивающий, подхриповатый блюз и тот же бармен за высокой стойкой с неизменным шейкером в руке.

– Как всегда? – Вместо приветствия спросил бармен, завидев посетителя.

Кивнув, он бросил на полировку истертую шляпу и подтвердил:

– Как всегда…

Бармен смешал напитки, наполнил высокий стакан, поставил перед клиентом.

– Хороший вечер сегодня, – объявил он, подождав, пока тот сделает первый глоток.

– Неплохой, – согласился клиент.

К стойке подошла официантка с подносом, и бармен на какое-то время отвлёкся от разговора. Когда он, выполнив очередной заказ, вернулся на место, стакан посетителя был наполовину пуст.

– С час назад по телевизору одного из твоих показывали, – сообщил бармен. – Ты должен его помнить: кудрявый блондин с глазами-блюдцами и вечно пунцовыми щеками… Представь, лауреат какого-то международного конкурса.

– Я его помню, – он слабо улыбнулся. Бармен с довольным видом промурлыкал:

– Растёт молодёжь…

– Растёт, – словно эхо повторил клиент.

– У меня был всего один ученик, – продолжал бармен. – В прошлом месяце он открыл свой четвёртый ресторан. Этот, как его… В центре, в общем, неподалеку от площади. А ты говоришь!..

Посетитель не говорил ничего. Неторопливо осушив стакан, он поставил его перед собой, взял со стойки шляпу.

– Повторить? – Механически поинтересовался бармен, заранее зная, каким будет ответ.

На полировку упало несколько монет.

– Спасибо не нужно.

– Когда ждать в следующий раз?

– Как обычно.

– Значит, до завтра.

– До завтра, – попрощался он и направился к выходу…

Снова шум ночного города, и снова он один посреди многолюдной пустыни, сверкающей неоном и фарами проносящихся автомобилей.

…Поначалу он не мог ответить даже самому себе, почему оказался именно здесь. Следуя какому-то наитию, ноги сами свернули с шумного проспекта и привели его к этой цветущей черёмухе, под это окно. Единственное светящееся окно в огромном чёрном доме. Но вдруг опять где-то там, под ложечкой, где-то внутри него снова кольнуло, и он понял, что по-другому не должно было случиться.

Начиная с сегодняшнего утра и все последние двадцать лет он подспудно жил с мыслью, что чудо свершится, и он, наконец-то, вновь увидит её, услышит её голос. Нет, её он пока не видел, зато мог расписаться кровью в том, что голос этот – её, и что звучит он в точности так, как звучал и двадцать лет назад. Слух его купался в волнующих аккордах рояля и в тех же руладах и переливах её великолепного бельканто. О, да! Это бельканто она всегда умела подать и всегда своей манерой исполнения приводила его в исступленный восторг.

Так происходило и в день их последней встречи. Он готовил её к выпускным экзаменам в музыкальной школе, где она, пятнадцатилетняя девчонка с двумя смешными рыжими хвостиками, была и по праву считалась лучшим сопрано, и все педагоги, а он в числе первых, прочили ей блестящее будущее.

Её пением невозможно было не наслаждаться. Невозможно было не трепетать от прилива блаженства, неистребованной умиротворённости, и он работал с нею часами напролёт, помогая оттачивать дарование, ниспосланное свыше, с каждым занятием, неделей, годом приближая его к совершенству.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды он не осознал, что не может жить не только без её уникального голоса, но и без неё самой. Не проходило дня, чтобы, закрыв глаза, он хотя бы на миг не представил себе забавные огненные венчики и озорную улыбку, и чтобы при этом тоскливо не защемило в груди: обезнадеживающая разница в возрасте сводила на нет все его усилия заговорить о главном.

И вот в день, когда она пришла в класс продолжить прерванные накануне занятия, он, ни слова не говоря, подошёл к ней и, притянув к себе, поцеловал в прохладные, удивлённо приоткрытые губы. Она не сопротивлялась. Просто через несколько секунд мягко отстранилась, часто моргая длиннющими ресницами, а затем, прикрыв рот ладошкой, выбежала вон из класса.

С тех пор её он больше не видел, не слышал её завораживающего голоса. Она бросила школу и переехала в другой район. Первое время он предпринимал тщетные попытки её разыскать, но потом, свыкшись с мыслью, что ничего не вернуть, оставил бесполезные поиски.

Так он и жил последние двадцать лет, в глубине души своей ожидая, когда небо сжалится и подарит ему хотя бы минуту счастья быть рядом с нею, слышать её чарующий голос…

Пение оборвалось, в комнате послышались приближающиеся шаги. С освещённого жёлтого пятна на траве он отпрянул в тень черёмухи и затаился. К окну подошли двое, он ясно различал их силуэты на просвечивающей портьере. Чиркнула зажигалка, потом мужской голос спросил:

– О чём задумалась?

Она ответила после недолгого молчания:

– Так, вспомнился кое-кто.

– Поделишься или секрет?

– Нет никакого секрета, я тебе уже рассказывала однажды… Учитель мой.

– Что-то припоминаю. Ах да, тот, в которого ты влюбилась в пятнадцать лет.

– Тот самый.

– Ты влюбилась, уехала, а потом несколько лет ждала, что он тебя разыщет. Так?

– Точно. Так…

– И ты до сих пор его любишь?

– Не валяй дурака! Я люблю тебя. – Снова недолгая пауза.

– Увенчайся его поиски успехом, ты бы осталась с ним?

– Скорее всего… Любила сильно. По-детски, конечно, но сильно. Да и зачем гадать! Ведь сколько воды утекло. Наверняка, он меня сейчас увидит – не узнает.

– Резонно… Может, пойдём баиньки?

– Пойдём…

На несколько мгновений сделалось тихо. После раздался тяжёлый, полный страсти выдох, и шаги в комнате стали удаляться.

Ему вдруг захотелось закричать, засвистеть, бросить в окно камень, чтобы дать о себе знать, но вместо этого он молча повернулся и не спеша зашагал в сторону, откуда доносился гул автомашин и гремела музыка ночных дискотек.

Он шёл, под ноги ему падал свет, струившийся из окна, он был благодарен судьбе за предоставленный случай и считал себя самым счастливым человеком на земле…