Кадочникова Ирина

КОГДА КОНЦЫ С КОНЦАМИ СВОДИТ ВРЕМЯ


 

* * *

Но что нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречен?

                                                А. Ахматова.

 

…И там, где пробиваются слова,

 Со временем такое происходит:

Оно куда-то, вечное, уходит,

Свои земные позабыв дела.

 

И пусть оно и возвратится вновь,

Но лишь на время – до схожденья снега.

И если что-то есть его сильнее,

То, значит, нам утешиться дано.

 

* * *

Как тянется, Марина, выходной –

В кругу зимы, в унылой книжной лени.

И мы с тобой из разных поколений,

Но всё-таки из музыки – одной.

 

И нам с тобой ни в чем не повезло.

И всё, что есть у нас, – любовь да мука.

И я тебе протягиваю руку

И расправляю над тобой крыло.

 

* * *

Господи триединый,

Каждому дай своё.

Женщине дай сына,

Воину – копьё.

 

Смерти какое дело,

Что нас пригрело здесь?

Бабочки хрупкое тело

Плачет в тяжелой воде.

 

Скажешь: помилуй Боже,

Примешься снова за

Горестный труд, но всё же

Сколько тебя спасал -

 

И от реки Гордыни,

И от звезды Полынь,

Дабы и присно, и ныне,

Дабы вовеки аминь.

 

* * *

Земля томится влагой, но вода

Поёт о том, что горе не беда.

И наш кораблик – спичка в скорлупе –

Навстречу уготованной судьбе

Несётся, налетая то на риф

Из камешка, то кружит на мели

Ручья, пока не подтолкнёшь его –

И дальше в путь, как будто ничего

И не было. И снова бег волны.

И снова мы дожили до весны,

Хотя устали, бренные, но всё ж…

Как ты поймёшь, как ты меня поймёшь!

 

* * *

В каком краю, у призрачных оград,

Возрос он, твой тенелюбивый сад?

Когда бы говорил: иду на вы, -

Но лев твой не поднимет головы.

 

В каком краю, во глубине времён,

Где нет ни побережий, ни имён

Знакомых, но – дыхание земли,

С которой звук и слово не cмели?

 

В каком краю, изнеможён тоской,

Но исцелён давидовой строкой,

Расцвёл – причудливей морских камей –

Слезоточивый мир твоих камней?

 

И нам пора не стрелы собирать –

Труды и дни свои в одну тетрадь,

Как Гесиод, как всякий бы сумел,

Когда б его язык не онемел.

 

* * *

Когда, Марина, пахнет Рождество

Еловыми бессмертными ветвями,

Мы в нём как будто воскресаем сами,

Хотя и ровным счётом ничего

Не происходит – так, одна возня:

Уборка вперемежку с магазином. –

И суетно, и душно нестерпимо.

И в небе, как обычно, ни огня.

И думаешь, что ты ещё, увы,

Ни чуда не познал, ни ощущенья

Полёта, замирания, всезренья,

Великой всеобъемлющей любви…

Но в этой канители выходной,

Когда концы с концами сводит время,

Когда уходит старый год со всеми

Метелями, и пахнет тишиной,

Мир возникает с чистого листа, -

Дымящийся, восторженный, как прежде.

И мы распахиваем дверь в надежде,

Что с холодом впускаем в дом Христа.

 

* * *

Мы жили – боже мой – в такой глуши –

Где ангелы слетаются над крышей,

Где сон таким благоговеньем дышит –

Не сон, а замирание души.

 

И этот милый деревенский быт,

И сеновал, распахнутый рассвету…

Ещё нам предстоит так много лета,

Чтоб всё это запомнить и забыть,

 

Избыть в себе, переболев тоской

По запаху земли, согретой рожью,

По долгому пути, по бездорожью,

По небу у тебя над головой.

 

Когда б ещё в открытые поля

Упасть нам васильковыми глазами?

И эту муку мы взрастили сами,

О Эвридика верная моя!

 

* * *

Август – и куст черноплодный

Тянется к чёрной земле.

Думай о чём угодно –

Снеге, дожде, тепле,

 

Плачущей много осине

По жизнелюбцу-листу.

Мы же такие отныне

Вечные в этом ряду.

 

Впору смириться с любою

Мукою, видит Бог, -

И с беленой-любовью,

И с лебедой-судьбой.

 

Что нам и стон ковыльный,

Что нам и горе-век? –

Мы же такие живые

В скошенной этой траве.

 

И у тебя в ладонях,

Где ночевала слеза,

То ли ромашка тонет,

То ли плывёт звезда.

 

* * *

Перелистаешь дни и вырастешь из плена

Сухих календарей, настраивая слух.

И пару-тройку строк уронишь – и мгновенно

Вернёшься в бытие, где тишина и звук –

Все переплетено и воедино слито.

И нет ни времени для горя, ни причин.

И так останешься – твердить свою молитву

Скупую. И когда она горчит,

То на душе куда светлей и слаще,

Куда бессмертнее и ближе до небес.

И сам себя воистину обрящешь.

И вымолвишь: воистину воскрес.

 

* * *

И когда ты задумаешь сделать нечто –

просто фигурку вылепить из глины,

и первый блин будет комом,

и второй, и третий,

ты не отчаивайся.

Значит, так и должно быть.

 

Это дано нам

как испытание веры:

катишь и катишь свой неподъёмный камень,

глиняный шар свой, фигурку свою смешную,

Господи, – думаешь, – как на меня похожа.

И вот в какой-то миг, бесконечно прекрасный,

так и отпрянешь: откуда взялось ощущенье

легкости этой, как будто с воздушным шаром,

с ношей бесплотной как будто вздымаешься в гору.

 

Это дано нам

как воздаянье за дело –

чувство, что нет ничего в тебе от Сизифа,

что и гора твоя так далека от Голгофы –

словно небесная лестница Иоанна.