Кадочникова Ирина

«…ОСТАНЕМСЯ СОБОЮ»

 

Жизнь и судьба в лирике Маргариты Зиминой

 

Маргариту Зимину справедливо назвать центральной поэтической фигурой в женской русской поэзии Удмуртии второй половины ХХ века. Принадлежа поэтической парадигме 1940-х годов, Зимина, таким образом, стоит у истоков современной женской поэзии республики. Это выражается и в очевидном самоопределении более молодых поэтесс региона по отношению к эстетической фигуре Зиминой.

Маргарита Зимина родилась в 1947 году в Можге. В 1969 году окончила филологический факультет Удмуртского государственного пединститута. С 1976 г. преподавала русский язык и литературу в Камбарке, где и живёт по настоящее время. Помимо публикаций в различных литературных журналах, альманахах, коллективных сборниках, Маргарита Зимина имеет книги стихов – «О несуетном поговорим…» (1993), «Лирика» (1999), «Эти вечные темы…» (2005), «…а музыка осталась» (2012). Является членом Российского союза профессиональных литераторов.

Как отмечено М.В. Серовой, тип художественного сознания Зимина унаследовала от «удмуртской Ахматовой» (Ашальчи Оки), разделив идею отказа от жизнетворчества, что в итоге определилось как поведенческая стратегия. Зимина не только редко публикуется и почти не читает стихи на аудиторию, но и постоянно подчеркивает (и в устных высказываниях, и в стихах), что не ставит перед собой никаких художественных задач, пишет «от души», на простом и всем понятном языке, не требующем перевода:

 

Бывают стихи – от великой души.

Они не чеканностью рифм хороши,

Не острою свежестью взгляда,

А тем, что и плачет душа, и поёт,

И всем, кто захочет, себя раздаёт…

И к ним послесловий не надо.

 

В силу особой поведенческой стратегии закономерен и отказ Зиминой от возможности аналитического подхода к ее творчеству: рефлексия, по мысли автора, неорганична для тонкой поэтической ткани и даже губительна для нее:

 

Мои анализируя стихи,

Ты как анатом, наделённый властью

Ещё живую плоть разъять на части,

Вновь обнажишь изъяны и грехи.

____

 

Оставьте поэта живым:

Послушайте или прочтите.

Со скальпелем не подходите.

Оставьте поэта живым.

 

Тем не менее, бытие художественного текста в культуре начинается как раз таки с рефлексии. Мы думаем, что на первоначальном этапе осмысления поэзии Зиминой необходимо раскрыть проблемно-тематический диапазон её лирики, описать художественную систему. Этому и будет посвящена данная статья.

Центральный образ поэтического мира Зиминой, определяющий целостность художественной системы, – лирическая героиня. Любящая женщина, мать, современник эпохальных событий – именно в этих социальных ролях предстает героиня Зиминой. Её главное жизненное предназначение – любовь, не случайно существенную часть данной художественной системы составляет любовная лирика.

Любовь-боль – такова формула любовного чувства в поэзии Зиминой: «Вот эта вот, мучительная, злая / Тупая боль – она и есть любовь?» Горечь любовного чувства, по Зиминой, определяется двумя обстоятельствами: неизбежностью разлуки и невозможностью духовного единения с героем-избранником.

Разлука – печальный исход любовной коллизии: «Где любовь, там измена». Вообще в поздних стихах Зиминой жизненный опыт лирической героини сводится к трагическому опыту расставания: «Разные я изучала предметы, / Но преуспела в науке разлук <…> / Что до меня, я опять расставалась / С новой надеждой иль старой мечтой». Причём личный опыт разлуки осмысляется героиней как частный случай общечеловеческого закона, оценивается как логика женской судьбы, согласно которой у любви есть своего рода трагическая предопределённость:

 

…Опустилась на дно Атлантида.

В Лету канула древняя Русь…

А у женщины та же планида:

Ты уходишь, а я остаюсь.

 

Знание той горькой «истины, что чувство истлевает», неизменное «предчувствие разлук» обеспечивает драматизм и в то же время реалистичность мироощущения героини: «Но я-то знаю: завтра ты уйдёшь, / И я уже убита этим знаньем».

Храня память об утраченной любви, сопряжённой, как правило, с опытом юности, лирическая героиня как женщина раскрывается во взаимоотношениях с героем-избранником: «Любовь рубашки мужнины стирала, / Детишкам кипятила молоко…», «…когда-то встретились случайно / И остались вместе ты и я». Причём, отношения героини и героя оказываются предельно драматичными, более того – конфликтными, отсюда – метафоры «узла», «петли», «неволи», «клетки», «ножа», «бездны», «трещины». Любовная коллизия разворачивается в пределах ситуации вины и прощёния, способностью к которому испытывается лирическая героиня: «Как давно на горбу я таскаю / Непривычное слово «прощаю», «Нести мы до гроба должны / Не жгучую жажду отмщенья: / Ты – тяжкую ношу вины, / Я – горькую чашу прощенья».

Зимина раскрывает всю эмоциональную напряжённость, объективную психологическую сложность тех отношений, которые вписаны в обычную будничную жизнь, быт – со всеми вытекающими отсюда последствиями: «Мы друг друга словами обидными хлещем, / Проклинаем в сердцах неналаженный быт», «Восславим будний труд! / Все прочее – тщета, / Но чувствуешь: вот тут – / Незримая черта?», «Как ни старайся, а не зачеркнуть / Тобой наотмашь брошенную фразу».

Переживание, зафиксированное в лирике Зиминой, – «не событийное, а будничное», как об этом сказала Дора Израилевна Черашняя в послесловии к книге «Лирика». При этом – источником поэтического высказывания для поэта становится личный психологический опыт, который Зимина отражает не выборочно, а практически целиком, и это придаёт её лирике не только характерную искренность, но и автобиографичность. Переживание в свою очередь оказывается настолько самоценным, что практически вытесняет событие. Так, неслучайно, что причина конфликта героя и героини никогда не проговаривается. На вербальном уровне она сводится к весьма обобщённым формулам: «удар из-за угла», «счастье опять на кусочки разбилось», «куда ни кинь – повсюду клин». Но в то время как сами развороты любовной коллизии, послужившей материалом для лирики, имеют заведомо общечеловеческий характер («Где любовь, там измена, / Где ревность, там месть»), переживание оказывается исключительно личностным, что и позволяет говорить о биографии как прямом источнике творчества. В этой связи приведём фрагмент одного из стихотворений 2008-го года, в основу которого легли детские воспоминания автора:

Вместе с бабушкой ушёл в небытие её язык – говор вятской деревни позапрошлого века <…>.

- Робёнка надо счувать! – так бабушка формулировала свою суровую воспитательную методу.

Теперь я понимаю, что «счувать» – это мудрое слово. Ребёнок должен чуять, чувствовать что он в этом мире не самый главный.<…> Иначе, выражаясь языком современности, он оборзеет окончательно.

Бабушка счувала меня все детство <…> …неуклонно возвращала меня на землю посредством татарской галоши.

 

Биографическое начало в лирике Зиминой наиболее показательно раскрывается в рамках темы материнства.

Жизненное предназначение героини Зиминой, подчёркнуто реализующей женский психотип, связано не только с потребностью полной духовной самоотдачи в любовном переживании, но и с необходимостью воплощения в роли матери. Показательно, что по отношению к возлюбленному героиня ранней лирики испытывает материнские чувства, и это свидетельствует о её духовной зрелости и внутренней силе, возвышает над героем, который психологически оказывается намного слабее героини: «Как мать дитя – я так тебя люблю. / Ты что-то о взаимности лопочешь», «Себя, большой ребенок, утешай, / Гордись, что был надеждой и опорой! / Твоя незащищенная душа / С моей ещё расстанется не скоро».

Концепция материнства сформулирована Зиминой в одном из стихотворений 1974 года – «О материнство, боль моя и страх…». Суть формулы «материнство – боль», по Зиминой, раскрывается через опыт переживания вечной проблемы «отцов и детей», воспринятой, кстати, не столько через Тургенева, сколько через Шекспира:

 

Среди больных проблем на этом свете

Есть рана незажившая одна:

Отцы и дети. Матери и дети,

Монтекки эти все и Капулетти,

Меж коими извечная война.

 

Однако классическая схема трансформирована обстоятельствами конца ХХ века, социальный опыт которого и становится предметом рефлексии лирической героини:

 

Вот она – дева двадцатого века,

Вечного древа весенняя ветка.

Вот примелькавшийся ныне типаж:

Юбочка мини, начёс, макияж…

Юных поклонников хохот и крик.

Спрятан под гримом младенческий лик <…>.

…Шумные стайки в подъездах роятся,

Взрослые здесь задержаться боятся,

Мимо они молчаливо снуют –

Бедных детей своих не признают…

 

Материнство – центральная тема целого ряда текстов 1980-90-х годов. Ключевой разворот темы связан с отражением подчеркнуто не универсальной ситуации – исключительно личной беды, определившей характер биографии и судьбы героини и автора. Собственно, этот разворот наиболее полно отражает концепцию материнства как страдания, поскольку фиксирует сугубо частную, предельно глубокую и безысходную трагедию, которую автор поверяет читателю в исповедальном слове (стихотворение «Сардан»):

 

Вон какая вереница

Впереди меня бредёт –

Посетители больницы,

Неулыбчивый народ.

 

Здесь высокие заборы,

Санитар с большим ключом.

Здесь наш первенец, который

Будто ворог заключён.

 

Я его увидеть трушу,

Не спешу его обнять:

Мне его больную душу,

Как и прочим, не понять.

 

Я не знаю, в чём виновна,

Нужных слов не нахожу…

Поднимаюсь в гору, словно

На Голгофу восхожу.

 

Так чаша материнства переживается героиней как собственный крестный путь, на котором обретается горькое и смиренное осмысление судьбы как беды: «Радостей нет – соглашаюсь на беды». При этом через личный опыт страдания героине открывается понимание чужой материнской боли. Так, в цикле, посвящённом «Лидии Ильиничне Баталовой – матери, похоронившей трёх дочерей» (1995-2000), где возникает образ ролевой героини, лирическая эмоция, передающая чужое горе, оказывается предельно достоверной в своей трагичности:

 

И глядят в глаза мои сухие

В резком свете солнечного дня

Лица – молодые и живые…

На почти что мертвую меня.

 

В свою очередь опыт переживания собственной и чужой трагедии материнства приводит лирическую героиню к пониманию ценности материнской любви и материнской заботы, в итоге – к пониманию материнства как духовного подвига:

 

Немыслимый груз

наши матери взяли на плечи.

Пока они живы –

Горят пред иконою свечи.

 

Ведь в мире,

где всё перепуталось,

перемешалось –

Одна только мама

с тонюсенькой свечкой осталась…

 

Образ мира, «где все перепуталось», позволяет соотнести личную драму лирической героини с опытом ХХ столетия, что обеспечивает универсальное звучание конкретного факта частной биографии. В художественной системе Зиминой он вписывается в общую концепцию эпохи – «века, спятившего с ума», обрекающего человека на безумие. Эти смыслы наиболее показательно раскрываются в стихотворениях «Психбольница», «1988-й».

Таким образом, претворяя биографию в художественном слове, Зимина расширяет диапазон лирического высказывания: оно вмещает в себя предельно откровенные детали личной биографии. В этом смысле Зимина как поэт обладает максимальной степенью внутренней свободы, что позволяет ей в художественном слове говорить о самом сокровенном и больном – о том, что подчас в силу различных причин, в том числе и этических, невозможно высказать в ситуации бытового общения.

Несмотря на частный характер переживаний, зафиксированных в лирике, они в итоге обретают общечеловеческое звучание – прежде всего за счет обусловленности личной трагедии обстоятельствами эпохи. Эпоха – ещё одна магистральная тема поэзии Зиминой.

Несмотря на то, что биография Зиминой пришлась на вторую половину ХХ века, авторская рефлексия направлена на осмысление более ранних событий – тех, без которых объективно воссоздать образ столетия невозможно. Во-первых, это революция и гражданская война, осмысленные автором как опыт братоубийства и отцеубийства. Так, ХХ веку противопоставляется «позабытый прошлый век, / Где не часто ставил к стенке / Человека человек, // Брат ещё не шёл на брата, / Сын порой жалел отца». В стихотворении 2000 года «Эфроны» трагическая судьба семьи вписывается в абсурдную логику истории:

 

Век двадцатый, над сыном Сергеем поплачь:

Он и жертва твоя, и невольный палач…

Он и красный, и белый –

Поди разбери,

Где народ заплутал, где виновны цари.

 

После белого стана –

Да красный террор.

После пьесок Ростана –

Да выстрел в упор.

 

Евразиец наивный Сережа Эфрон…

Нам уже не узнать, где покоится он,

Где могила его гениальной жены,

Где их младшие дети погребены.

 

Последняя строфа отсылает к обстоятельствам как Гражданской войны (дочь Эфрона и Цветаевой Ирина в 1920-м году погибла от голода в одном из подмосковных приютов), так и Великой Отечественной: в 1944-м году умер от смертельного ранения сын Цветаевой Георгий. Наконец, сам Эфрон стал жертвой сталинских репрессий, равно как и старшая дочь Цветаевой и Эфрона Ариадна: «Парижанка, затем каторжанка». Вообще опыт первой половины ХХ века, как он отражён в лирике Зиминой, прежде всего связывается с памятью о репрессиях, «камерах Лубянки и Таганки», ГУЛАГе:

 

Нам Д’Артаньяны больше не пример –

Не в моде мушкетёрская отвага.

Сейчас читают летопись ГУЛАГа

И ею украшают интерьер».

 

Стихотворение «Детство» (1988), фиксирующее «пятидесятых самое начало», то есть первый опыт соприкосновения биографического автора с историей, отсылает к событиям женской судьбы, навсегда искалеченной сталинскими лагерями:

 

Нам, сельской ребятне, игралось славно –

Счастливым детство Он назвал не зря.

А завдетсадом Зоя Николавна

Советские прошла концлагеря.

 

Она немолода, а всё красива.

Как царственна пряма её спина!

Но голову давно посеребрила

Тем, лагерным, оттенком седина.

 

А дома нет ни мужа и ни дочки –

Все канули в бессмысленную тьму…

 

Так в лирике Зиминой оформляется концепция «тёмной» и одновременно «многострадальной» эпохи, обесценившей человеческую личность: «Коль слову “человек” / Невелика цена, / Коль на мильоны счёт / Пропавших без следа». Причём, исторический опыт первой половины века является для поэта не эмпирическим, а воспринятым через судьбы и биографии других людей, что позволяет говорить об авторе как субъекте исторической памяти, для которого бесчеловечность эпохи есть личная трагедия:

 

Ах, Россия, Россия, неужто ты – мать?

На просторах твоих и могил не сыскать.

Ты, как Кронос, детей пожирала живьём…

Ничего материнского в сердце твоём.

 

Однако биография Зиминой пришлась не на страшные времена первой половины столетия, а на послевоенные десятилетия, «стальную эпоху» советской власти, осмысленную поэтом как время, противопоставленное идее гуманизма:

 

Низкий поклон нашей строгой эпохе,

Что отпускала какие-то крохи –

Тем драгоценней – любви и добра…

 

Начальствующий глас

Довёл до нас приказ

О том, что сверху упразднили Бога.

 

Время фиксируется Зиминой через его характерные приметы, в единстве задающие образ советской реальности: «Нам просто так ничего не давалось: / Распределяли – и мне доставалось», «Нас в школе учили / Ни богу не верить, ни черту…». Показательно, что субъектная форма «я», отсылающая к фигуре лирической героини, в контексте разговора об эпохе уступает место форме «мы», позволяющей зафиксировать не личностный, а эпохальный опыт взаимоотношений человека с немилосердной историей: «мы» у Зиминой «вскормлены эпохою стальною, воспитаны железною страною».

Другой разворот темы «человек и эпоха» связан в лирике поэта с идеей бездуховности времени. Эта концепция отчётливо проявилась в стихотворениях 1990-х годов, отражающих реальность конца столетия, в целом осмысленного поэтом как время «убывания души». Так, в стихотворении «Рок» (1990) фиксируются, с одной стороны, ценности «века лихих скоростей», а с другой – цена этих ценностей:

 

Вот он, в лужице под мостовой,

Юный рокер под собственной «Явой»…

Он погнался за призрачной славой

И достиг её – но… неживой.

 

В итоге, актуализируя новое для конца ХХ века значение слова «рок» (и производное от него – «рокер»), автор возвращает читателя к «полузабытому» смыслу:

 

В этом веке лихих скоростей

Говорят, что душа убывает:

Роковых не бывает страстей

И любовь уже не убивает <…>

 

Кто на рынок спешит вещевой,

Кто с заветной бутылкой – к соседу…

Век наш роковый и роковой,

Ты по замкнутой мчишься кривой,

По опасному движешься следу!

 

В условиях отмены вечных ценностей бытие осмысляется как «жизнь, где всё наоборот», и единственное спасение видится в том, чтобы остаться собой, то есть сохранить верность нематериальному – добру, любви, чести и достоинству – тому, что отрицается временем, но при этом остается вневременным:

 

Век золотому молится тельцу,

И есть опасность стать его рабою…

Но эта роль нам вовсе не к лицу –

Давай, мой друг, останемся собою.

 

Век заголился: мода на интим.

Телесный иль словесный – как угодно.

А мы с тобой о главном помолчим –

Негоже обнажаться принародно.

 

Всяк что-то иль кого-то продаёт –

Не станем ни торговцем, ни судьёю…

Ведь в жизни той, где все наоборот,

Одна лишь доблесть – быть самим собою.

 

Судьба одна, и родина – одна,

И зелен луг, и небо – голубое…

Какие б ни настали времена,

Мой старый друг, – останемся собою.

 

Ценности родины, природы, любви есть нравственный императив лирической героини, которая через понимание вечного обретает подлинный смысл бытия, что придаёт личности героини цельность и гармоничность. Но гармоничность мировосприятия в данном случае оказывается выстраданной. Любовный опыт, опыт материнства и бытия в эпохе оценивается как трагический и оформляется в лирике в единую концепцию судьбы, осмысленной как боль: «А всей-то жизни – раз вдохнуть… / И в этом вдохе столько боли». При этом речь идёт не об эстетизации психологически предельного переживания – напротив, о его вербализации. Жизненный, биографический материал становится материалом для творчества, причём, личные, сугубо частные переживания и обстоятельства фиксируются в стихах с максимальной степенью буквальности. Поэзия Зиминой предельно лирична, поскольку в центре художественной ткани оказывается эмоция. Так, восприняв через Ашальчи Оки модель эстетического поведения как стратегию отказа от жизнетворчества, Зимина в поэтическом слове утверждает лиризм как ключевой художественный принцип, в то время как Ашальчи Оки не было свойственно подчеркнуто эмоциональное слово.

Хотя вторая половина ХХ века предоставила художникам слова большую свободу, чем 30-е годы, характер поэтического слова Зиминой обусловлен не только историческим фактором (впрочем, и Зимина в своё время пострадала от «поборников гражданской поэзии»). Откровенное высказывание для Зиминой – всегда вопрошание о жизни, о себе, о других, всегда попытка разобраться в диалектике не только человеческого существования в целом, но и собственного бытия, оставаясь при этом предельно честной перед собой и читателем. В лирическом высказывании Зиминой запечатлён духовный (по преимуществу трагический) опыт автора, связанный с осмыслением событий жизни и судьбы, которые не просто фиксируются в слове, но и понимаются благодаря слову:

 

Плохо тем, кто не рифмует,

Над словами не колдует,

Кто с бедой наедине.

А ко мне приходят строки –

Сообща судьбы уроки

Постигаем в тишине.