Другие берега/Касимова Рашида

В Чикаго и его окрестностях

ГОСПОДА ИЗ САН-ФРАНЦИСКО

 

…увидел перед собою сказочный город Сан-Франциско,

раскинувшийся вдоль бухты посреди ночи…

Д. Керуак, «В дороге»

 

Чету Хаггинсов в пансионате называли «господа из Сан-Франциско». Там, в калифорнийском городе на холмах, прошла их молодость. Старость свою они доживали в небольшом пансионате на Хафдэй-роуд в предместьях Чикаго. Прежняя неспокойная жизнь рано состарила их, но Хаггинсы не сумели изменить многих своих прежних привычек и убеждений молодости и потому смотрелись часто как состарившиеся подростки.

Мистер Билл Хаггинс был старше жены лет на десять, но круглый год в любую погоду он носил джинсы с прорехами и делающуюся с каждым днём всё тоньше блеклую косичку. С годами он стал молчаливей, сгорбился и казался ростом значительно меньше жены. Миссис Хаггинс предпочитала длинные, с пёстрыми заплатами, юбки и распускала свои рыжевато-седые волосы, которые казались приклеенными к её подрагивающей головке. Она была крупной, доброй и приветливой ирландкой. Первая подходила к вновь прибывшему в пансионат жителю и, протянув свою веснушчатую, припухшую и обвитую изношенными цветными шнурками руку, говорила: «Джоан».

Стены их комнат были увешаны постерами с пацифистскими знаками, на полу вместо кроватей лежали цветастые одеяла. В углу пылились стопки виниловых пластинок с песнями Биттлз.

Над ложем Билла Хаггинса красным углём были написаны слова из книги Керуака: «Словно раковина, буду стар я и твёрд». И когда в весенние вечера мимо пансионата с грохотом проносились байкеры, Билл провожал их одним потускневшим глазом и усмехался. В годы вьетнамской войны он тайком сжёг свою призывную карту и, захватив старый ржавый пикап, бежал с отцовской фермы на запад.

Чем ближе к лету, тем беспокойней делались Хаггинсы. Они не могли есть в общем холле, куда подавались завтраки и обеды, и просили вынести им еду на воздух. Они обедали, расстелив плед под раскидистой ивой. Говорили они мало. Тишину нарушали лишь поскрипывание старых протезов во рту мистера Хаггинса и редкие пересвисты пташек в кустах.

Когда Джоан в день её семидесятипятилетия преподнесли коробку шоколада «Годайва», она поблагодарила всех и сказала: «И всё же, знаете, самый вкусный на свете шоколад – это «Жирарделли» с начинкой из морской соли. Давно когда-то итальянец Жирарделли основал в Сан-Франциско шоколадную фабрику. Но когда его дети и внуки выросли, он вознамерился познакомить их с родным городом Рапполо и повёз в Италию. И, представьте себе, умер там. Словно Италия не захотела отпустить его. Прекрасная смерть, не правда ли?»

Мистер Хаггинс тоже в этот день сделал жене подарок. Он сказал ей: «Джо, я заказал билеты на самолёт. Через месяц мы летим во Фриско…»

 

…Через четыре с половиной часа Хаггинсы наконец увидели из окна самолёта город, белым камнем рассыпанный между океаном и заливом. А когда самолёт пошёл на снижение, увидели они сверкнувший слева красной нитью знакомый мост и справа, похожий на ажурный плевок, остров-тюрьму Алькатрас. Всё яснее становились очертания города на бесчисленных холмах, и всё сильнее бились сердечки старых Хаггинсов. Вот уже понеслись между квадратами улиц потоки машин, показались и уплыли в сторону небоскрёбы Даунтауна…

Когда Хаггинсы ехали на такси по Маркет-стрит, они во все глаза глядели в окна. Они слышали, как там и тут звенят канатные трамвайчики, мелькая среди зелени холмов. Кто-то взмахнул рукой издалека с открытой платформы, и Джоан показалось, что это их молодость махнула им с подножки старого трамвая.

На другое утро, выпив по чашке кофе в номере отеля на Карл-стрит, они заказали машину. Билл Хаггинс, более десяти лет не садившийся за руль, решился сам лично показать жене их любимый Фриско, чем очень удивил её. Губы его сделались цвета сушёной малины и слегка дрожали руки, когда он завёл старенькую серую Короллу и медленно развернул её на Маркет-стрит и потом двинулся в сторону залива.

Выйдя из машины, Хаггинсы ступили на деревянную набережную как на палубу гигантского корабля. Не спеша, постоянно оглядываясь по сторонам и вдыхая запахи моря и лежалых морепродуктов, шли они по берегу мимо многочисленных пирсов, лавочек и кафешек, едва узнавая прежние места. Наконец, они зашли в крошечный ресторан и заказали любимый ими когда-то в молодости клэм-чаудэр в хлебных чашках. И снова им казалось, что они на огромной палубе и корабль их вот-вот отчалит от берега и тогда приблизится вон тот знаменитый Голден мост, что посверкивал в синеющем воздухе. Они ели вкусный суп из моллюсков и слушали прибой. Этот шум часто снился им там, на среднем западе. Возле пирса грелись на деревянных плотах морские котики, похожие на брошенные кем-то лоснящиеся рыжие мешки. Хаггинсы видели, как от набережной привычно отходит паром с туристами в сторону замка-тюрьмы, где томился сам Аль Капоне.

Потом Билл завернул машину в сторону Норт-бич на Грант-авеню. У книжного магазина «Сити-Лайт» он сбавил скорость. Здесь нередко бывал он в молодости. Здесь полвека назад проходили шумные вечеринки поэтов, где волосатая молодёжь Сан-Франциско бурно аплодировала Керуаку и Гинзбургу… Прислонясь к стене здания и вытянув ноги, здесь всё так же отдыхали длинноволосые молодые люди.

Билл свернул в район Чайнатаун. Они ехали мимо зданий, напоминающих чем-то в верхней части китайские пагоды. По улицам с красными фонарями спешили, как и прежде, толпы азиатов. Хаггинсы знали здесь каждый дом, угол или поворот, хотя многое изменилось. Но они знали, что улицы по-прежнему пахнут ароматами пряностей, что в этих китайских лавчонках также предлагают зелья в фарфоровых флаконах и статуэтки. В одной из них мелькнуло знакомое лицо старого китайца, что держал здесь когда-то кальянную лавочку…

А потом они оказались на перекрёстке улиц Хэйт и Эшбери. Билл остановил машину и, выйдя из неё, вырвал из низкого вазона пучок фиолетовых петуний. Потом, по-мальчишески хихикнув, он воткнул два цветка в седые волосы Джоан, а третий сунул себе за ухо. Взявшись за руки, они пошли по Хэйтэшбери, улице своей молодости.

И Джоан не переставала удивляться тому, как внезапно изменился и помолодел её Билл.
Падал вечер. Откуда-то из-за подворотен выползли лохматые музыканты и расселись на тротуарах вдоль светящихся стрип-арт клубов и магазинов… Завидя пару пожилых людей с цветами на головах, они улыбались и махали им. Старики были из их племени. Они махали и, направив трубы им вслед, гудели изо всех сил.
– А ты помнишь, Билли… лето шестьдесят седьмого? Ты помнишь нас, голых, измазанных краской…

– А ты помнишь, Джо, как приехали сюда туристы? Вон в том углу стоял их автобус, они разглядывали нас из окон и боялись выйти…

– О, сколько же нас было, Билли, тысячи, нет, сотни тысяч босых, в лохмотьях и цветах…*
…В то лето на своём разрисованном пикапе Билл помогал босоногим захватчикам города подключить музыкальную аппаратуру к проводам в Голден Гейт парке. И тут он увидел Джоан. Она сидела в тени акаций и малевала птиц на банданах, стопочкой лежащих возле неё, и раздавала толпе, что шла мимо нескончаемым потоком. Вечером, укрывшись его единственным жилетом грубой вязки, они слушали песни рок-группы и Дженни Джаплин с наспех сколоченной сцены. А ночью Джоан подарила ему себя здесь, в Голден парке. И они уснули прямо на траве. В предрассветных сумерках, наполненных розовым холодом, их разбудила флейта. Какой-то бородач из Новой Зеландии, подкравшись к спящей парочке, пропел над ними птичий свадебный гимн. С того памятного лета Хаггинсы уже не расставались.

 

Ужинали они в Голден парке. Сев за столик под открытым небом, они раскрыли пакеты с сандвичами и ели молча, потому что устали от ходьбы и волнений.
Была уже поздняя ночь, когда Хаггинсы вернулись в отель. Оба долго смотрели на лежащий перед ними город. Где-то на западном склоне над Сан-Франциско блуждали, сбившись в кучки, одинокие звёзды, подобно бродягам Керуака, восходящим на свой Маттерхорн.
К завтраку Хаггинсы поднялись отдохнувшие, в радостном предвкушении новых встреч с городом.

– Итак, Билли, куда мы отплываем сегодня?

– Сегодня мы совершим восхождение на Твин-Пикс!

– Оу, восхождение… в прошлое?
Через полчаса они уже были у подножия двух холмов, названных когда-то испанскими конкистадорами «грудью индейской девственницы». Билл крепко сжал руль своими маленькими сухими руками и, всё больше бледнея, молча жал на газ, пока машина ползла вверх. И чем выше они поднимались, тем явственней слышался гул францисканского ветра. Над придорожными кустами взлетали краснохвостые ястребы…

Выйдя из машины и переведя дух, мистер Хаггинс сказал: «Ого, Джо, я, оказывается, ещё способен подержаться за грудь девственницы!» Они стояли на вершине северного холма Эврика, облокотясь о каменистый барьер. Потом Билл вынул из рюкзака два складных стула и плед. Они сели, стараясь успокоить дыхание. Был будничный день. Кроме них, двое молодых, обнявшись под одной курткой, сидели на барьере, свесив босые ноги над городом.

– Тебе не холодно, Джо? – Билл старался перекричать гул ветра. Он укрыл плечи Джоан пледом, туже затянул шарф на своей шее и припал к телескопу.

С района Норт-бич перевёл он взгляд на мост, что посверкивал за плечами города.

– Ты помнишь, Билли, как-то мы стояли на Голден Гейт и едва видели друг друга. Я смотрела на клубящийся внизу туман, и мне казалось, если я оторвусь от моста, я поплыву в этом тумане?..

Порывы ветра заглатывали её отдельные слова, но он знал, о чём она говорит.

– И ты предложила вместе прыгнуть в этот туман… Как однажды навсегда прыгнули туда Майкл и Синди… Знаешь, Джо, у нас с тобой всё-таки был зверский аппетит к жизни.
Джоан уже отдохнула и тоже прильнула к телескопу.

Сан-Франциско лежал у её ног. Прямая Маркет-стрит, убегая к заливу, пересекала Даунтаун и терялась там, где невыразимо синим горели океан и горы. Слева от центра чуть виднелись верхушки зданий шоколадной империи, основанной когда-то бакалейщиком из Италии. Справа на вершине Телеграфного холма белела башня Койт, что, казалось, прижалась к величественной пирамиде Трансамерика. Ближе всего был холм Рашен Хилл с известной всему миру улицей Ломбард-стрит, что начинает вроде бы спокойно подниматься вверх, но, споткнувшись на одном из перекрёстков, вдруг решает «поломаться» и ползёт дальше, извиваясь красновато-бурой змеёй среди цветников. Хаггинсы называли её между собой «кривлякой». Джоан отчётливо видела едва движущиеся по ней, как разноцветные жучки, автомобили…

– А не навестить ли нам наших штайнерских модниц, Джо?

Она не слышала его вопроса и что-то упорно высматривала в западной части города, тряся головой и бормоча себе под нос. Угадав её намерение, Билл повернул телескоп на Аламо-сквер. Мгновенно возникли перед ним разноцветные викторианские дома с выступающими башенками фасадов и с чугунными оградами, за которыми каждую весну цвели миндаль и сакура. А по вечерам в окнах жили багряно-золотистые закаты. Похожие на подарочные шкатулки, они вереницей спускались к заливу и у жителей Сан-Франциско получили нежное название «Painted Ladies».**

– Не нахожу голубого дома с белой терраской…

– Скорее всего твоя дама в голубом сменила наряд за эти годы.

– Я в нём росла. Я жила там с бабушкой до семнадцати лет, а потом я ушла на верхний Хэйт…

– Значит… значит, Джо, у тебя была бабушка? Почему я не знал об этом?

– Наверное, потому что я хотела казаться тебе свободной от прошлого… Как Синди, как Майкл… Как все мы… Впрочем, пора перекусить. Что у тебя там в мешке?

Голос Джоан сделался неузнаваемо низким. Билл порылся в рюкзаке и протянул ей пакет с фруктовым брикетом. Между тем к парочке молодых людей присоединились ещё несколько человек. Все вдруг стали веселы и заговорили одновременно, не слыша друг друга. В воздухе быстро распространялся дикий степной запах марихуаны.

– Как мы уцелели, Билли? Как смогли выбраться… оттуда?

– Да, Джо, мы не стали куриным дерьмом для удобрения. Твоя бабушка и мой отец больше всего на свете боялись этого, верно? Теперь они спокойны …там.

Как всегда, он был прав, и они замолчали. Они устали, но им хотелось последний раз увидеть свой Фриско на закате, и они терпеливо ждали его.

Вот наконец кто-то огромный и невидимый встал над холмами, и гигантская тень его накрыла восточную часть города. Маркет-стрит, погружаясь в тень, всё более делалась похожей на узкое длинное ущелье, разрезавшее город пополам. Ещё не зажглись вечерние огни, а западные склоны холмов озарились вечерним светом, напоминая красные каньоны дикого запада. Вершина холма под ногами Хаггинсов, самый кончик груди индейской девственницы, окрасилась в нежный рыжевато-травянистый цвет и казалась слегка присыпанной золотой пылью.

Но вот красноватые сумерки стали сгущаться. И внизу в долине город засиял миллионами огней. Фосфорическим блеском загорелась башня Койт. Голден мост казался теперь тонким расписным клинком, что врезался в холодное тело ночи. И по лезвию клинка расплавленным огнём текли потоки машин.

Запахло сыростью. Хаггинсы засобирались в обратный путь. Между тем белесая полоса тумана показалась над заливом. Они знали, что туман будет сгущаться и в нём утонут мелкие судёнышки у берега и морские котики на деревянных плотах. И весь город до утра будет привычно плавать в клочьях тумана.

Билл помог жене, с трудом переступающей ногами от усталости, спуститься к парковке. Оставя её, он направился к багажнику. И тут случилось несчастье.

Джоан, оказавшись в тени, сделала неверный шаг в сторону и, не разглядев каменного бордюра, споткнулась и тяжело упала. Расплывающаяся на бедре чёрным пятном гематома вызвала резкое нарушение кровообращения в старом теле Джоан…

 

…Когда Билл Хаггинс, сгорбившись и волоча ноги, вошёл в ворота пансионата, все бросились к нему с вопросом: «А где же…» Но, увидев его лицо, смолкли. Они поняли: город у залива не отпустил её.

* Летом 1967 года в Сан-Франциско в квартале Хайт-Эшбери собрались около ста тысяч хиппи из всех уголков мира. Город на севере Калифорнии стал центром хипповой революции, кипящим котлом творчества, политики и сексуальной свободы.

 

** Painted Ladies (англ.) – раскрашенные дамы.

 

 

НЬЮОРЛЕАНСКОЕ  VOODOO

Прошло часа два, как Александр Коон выехал из Батон Руж. Он приближался к Нью Орлеану.

Между тем небо как будто стало ниже, и свет его таял на опустившихся вниз облаках. Справа и слева проплывали болота с одиноко чернеющими верхушками деревьев. Вдруг впереди сверкнула Миссисипи и через пару минут, широко развернувшись, соединилась с водами Мексиканского залива.

Минуя бедные предместья, где одно- и двухэтажные ранчо перемежались с тускло белеющими рядами кладбищенских склепов, Александр вырулил на дорогу, что, разветвляясь, поднималась к центру города. Он обратил внимание, что все дороги были на бетонных сваях. Город окружали болота с кипарисами, похожими на призраки в свете угасающего дня.

 

Александр остановился в отеле «Марди Грас» на центральной Канал-стрит, делившей Нью Орлеан на старую часть и новые районы. Он позвонил служащему отеля и, предварительно оплатив услугу, попросил сделать для него список с именами местных гидов.

Вот уже три месяца Александр колесил по штатам, разыскивая свою бывшую жену Полину Коон. Встретившись в Америке, они поженились и прожили вместе всего два года. Случайная ссора оказалась первой и последней. Они расстались. Но, спустя год, Александр, как это нередко бывает, вдруг осознал, что жизнь его без Полины потеряла смысл. И кинулся искать её. От общих знакомых узнал, что она работает гидом где-то в южных штатах.

В списке, который принёс ему вежливый и немногословный латиноамериканец, он выделил карандашом из сорока гидов трёх Полин с незнакомыми фамилиями. В конце концов, фамилию она могла сменить, выйти замуж.

Перед сном Александр решил прогуляться и вышел на залитую огнями длинную и прямую Канал-стрит с убегающими в сторону Миссисипи роскошными пальмами.
Пройдя несколько шагов и завернув налево, он оказался в центре Французского квартала, на Бурбон-стрит. Время близилось к полуночи. Но здесь, казалось, жизнь ещё только начинает накаляться. Людские толпы текли вверх и вниз. Из открытых освещённых дверей баров и ресторанов лился джаз. Там полная негритянка, сотрясая мощным бюстом и блестя зубами, выкрикивала что-то в микрофон. А там белый джаз-бэнд, увлекая за собой орущую публику, играл и подтанцовывал ей за стойкой бара. Наконец, джаз, казалось, переполнив собою заведения и не найдя места, вырвался из душных и пропахших потом стен баров. И уже одинокий трубач пел свой джаз на тротуаре, липком от вина и пива.

Страшное горячее возбуждение пронизало воздух Бурбон-стрит. Улицу часа, улицу порока. Плывя в людском потоке, Александр краем глаза выхватывал ужасающие своей откровенностью картины. За полуоткрытой дверью пробежала женщина с голым татуированным телом. У стены следующего заведения чёрная парочка, валяясь в обнимку под парами наркотиков, видимо, собиралась заняться любовью. Он шарил по телу женщины и рвал на ней одежду, оголяя неестественно голубым светом блеснувшую грудь. В открытое окно-витрину вылетела, раскачиваясь на качелях, красотка, сверкая ногами и подвязками. Возле уличного ресторана «Галатуар» сидела на тротуаре смуглая креолка-подросток с собакой, и глаза её бессмысленно блуждали по текущей толпе. С ажурных балкончиков глядели вниз, весело пересмеиваясь, несколько пар молодых мужчин с сигаретами в зубах. Воздух вокруг, насыщаясь запахами марихуаны, человеческого хмеля и похоти, густел под звуки джаза, смех и свист.

И вдруг в этом дьявольском гомоне Александр услышал её имя. «Полина», – окликнул кто-то из едва освещённой комнаты женщину, что стояла спиной к улице, облокотясь о балконную решётку. Он узнал стройные и загорелые ноги жены. Главное, он узнал её браслет из нескольких колец с голубыми вкраплениями, что обычно свободно болтались на руке Полины. Он сошёл с тротуара и замер, не сводя с неё глаз. Но вот кто-то из полуосвещённой комнаты подал ей бокал. Она чуть повернула голову, и Александр узнал её профиль. «Полина», – шепнул он. И она, словно услышав его, обернулась. И тогда он с упавшим сердцем увидел, что это не она.

Он повернул обратно. Последнее, что врезалось в его память, был дородный афроамериканец, что лежал лицом вверх, источая тошнотворно сладковатый запах человеческого дерьма. Пожилая пара русских евреев, брезгливо морщась и отведя глаза, поспешила обогнать Александра.

Выйдя на перекрёсток с Тулуз-авеню, он увидел вставшую поперёк улицы полицейскую машину, из которой двое служащих наблюдали за происходящим на Бурбон-стрит. Они не вмешивались, давая улице возможность поддержать репутацию города Big Easy. Улица делала свой ночной бизнес.

Вернувшись в номер, Александр поднял жалюзи и вдохнул тёплый влажный воздух луизианской ночи. В разрывах красноватых туч над городом висел, подобно тусклой серьге гаитянки, молодой месяц. Далеко за пределами Нью Орлеана чернели болота.

Перед сном Александр вспомнил, что когда-то читал, как три столетия назад испанцы и французы вырывали Нью Орлеан друг у друга, оставляя несмываемые следы своих вкусов, предпочтений и взглядов. Вспомнил он и об ураганах, постоянно осаждающих город. И, засыпая, пробормотал: «И когда тебя окончательно накроет волной…»

Утро нового дня началось с улицы Эспланад-авеню, где, запарковав машину, Александр примкнул к туристической группе, поджидающей гида напротив узенького особняка Эдгара Дега. Он отметил про себя, что волнуется, ожидая её появления. Но вместо неё на дорожке, посыпанной красным гравием, явилась престарелая дама и назвалась «Полиной». Александр выругался про себя и вздохнул. До встречи со следующей Полиной оставалось ещё два часа, и ему пришлось тащиться по городу в разношерстной толпе и даже сесть в автобус.

«Это бывший Сторивилл, – говорила дама с заметным французским акцентом, когда автобус свернул в бедные жилые районы, – здесь родился наш Луи Армстронг. Он подарил джазу импровизацию, хриплый голос и стиль».

Минуя домишки с почерневшими после ураганов стенами, автобус проехал мимо «белых» районов и поднялся во Французский квартал. Дома викторианской эпохи сменились двухэтажками франко-испанской старины. Восемнадцатый век, казалось, задержался здесь со своими проходными двориками и ажурными балконами, узкими улочками, барами и ресторанами. Ройал-стрит проплыла мимо распахнутыми дверями своих галерей и антикварных лавочек. Бурбон-стрит уже успела умыться после бурной ночи и выглядела как уличная дева, которая, сняв макияж, потупляет глаза, изображая невинность.

«О, как великолепны в Нью Орлеане карнавалы Марди Гра, – восклицала дама гид, показывая на свешивающиеся с проводов, балконов и деревьев гроздья дешёвых цветных бус, – ими наши ньюорлеанские мужчины осыпают женщину за каждый сантим оголяемого ею тела!»

 

…Через час Александр стоял на пересечении улиц Думэйн и Ройал-стрит перед втиснувшимся в фасад улицы зданием музея Вуду. С тревожно бьющимся сердцем поднялся он по изношенным ступенькам на второй этаж. Но – увы! В проёме боковой двери возникла незнакомая молодая особа с красным тюрбаном на голове и скорее похожая на креолку с картины Жана Амана, чем на Полину Коон.

«Вуду – это не столько религия, сколько сознание, образ жизни… Начало положила афроамериканка Мари Лаво, соединившая язычество и католицизм! – с загадочной улыбкой начала она свой рассказ. – …Сегодня вечером вам предстоит совершить ещё одно увлекательное путешествие в древний город смерти Сен Луис».

Александр никогда не увлекался мистикой. Встав перед дюжиной матерчатых уродливых кукол Вуду, он поморщился и незаметно выскользнул в открытую заднюю дверь. И оказался на площади Джексона перед величественной трехглавой базиликой Сен Луиса. Какая-то местная Мари Лаво сидела на складном стульчике, тасуя карты. Бородатые художники торговали картинами, заполненными гаитянской символикой. Дух Королевы Вуду, тревожа воображение, неуловимо бродил среди них. Уличный джаз из двух трубачей и соло расположился прямо перед входом в кафедральный собор. И от статуи генерала Джексона белые лошади в лёгких открытых повозках увозили тех, кто желал смотреть город на старинный манер.

Встречи с первыми двумя Полинами оказались для Александра неудачными. Оставалась последняя надежда на завтрашний загородный тур.

Стало душно. Зайдя в крошечный ресторан на Ройал-стрит, Александр заказал чашку холодного ирландского кофе. Вечер оказался свободным, и он решил поехать в тот самый «Город смерти».

Небесный свод над городом сгущался, и накрапывал мелкий дождь. Кладбище Святого Луиса, зародившись три столетия тому назад на окраине города, теперь оказалось чуть ли не в центре. Город разросся вокруг него.

У входа встали огромные мраморные гробницы. По узким извилистым переулкам кладбища Александр углублялся все дальше, погружаясь в неземную тишину. Он шёл между рядами голых склепов, где не было ни живых цветов, ни зелени, ни птиц. Но, странным образом, карнавал продолжался и здесь. С отдельных надгробий свешивались бисер и бусы. Клочья Марди Гра. Летящие по небу чёрные лохматые облака меняли очертания надгробий, и призрачные тени скользили по ним… На потрескавшихся стенах виднелись имена целых семейств креольских католиков, давно покинувших этот свет.

Живой человеческий голос нарушил тишину. Несколько человек стояли поодаль, слушая, как маленькая старушка, мешая английские и немецкие слова, рассказывала: «Как вы знаете, город наш находится на полтора метра ниже уровня моря. Именно поэтому люди хоронили умерших в склепах. Однако, случалось, во времена больших наводнений трупы плавали по городу»… «И если чёрные духи Вуду притягивают сюда ураганы, то, говорят, дух Мари Лаво всегда спасает город от гибели», – добавила она, оглянувшись и понизив голос.
Бродя меж покосившихся склепов, Александр наткнулся, наконец, на имя самой Королевы Вуду. Усмехнувшись над собой, он шепнул: «Ну же, Мари Лаво, помоги мне найти её».

 

Утро следующего дня застало Александра на пути к плантации. Дорога с многоуровневыми развилками на бетонных столбах бежала между озером Пончертрейн и рекой Миссисипи. И снова на десятки километров потянулись болота Манчак. Какая-то неистовая зелень на них перемежалась с кипарисами, что едва покачивали свисающими с веток седыми лохмами. Времени было достаточно, и Александр, завернув машину на обочину, вышел взглянуть на знаменитые топи. И субтропики мгновенно дохнули на него влагой. Казалось, всё кругом источает воду: и болотные джунгли, и низкое непросыхающее небо. Над верхушками бородатых кипарисов взлетали орлы. Спустившись ещё ниже, в тускло сверкнувшей воде Александр увидел бородавчатые спины неподвижных аллигаторов и лежащие на поверхности десятки пар красновато-жёлтых глаз.

Побродив ещё с полчаса вдоль болот, он продолжил путь в северо-западном направлении.
Слева и справа от сузившейся дороги потянулись поля, на которых уже взошла ранняя зелень. Показалась усадьба с хозяйским домом и дощатыми хижинами, в которых когда-то жили рабы.

Выйдя из машины, Александр пошёл медленно вперёд, стараясь унять забившееся сердце. Он незаметно пристроился к группе туристов, что поднималась на крыльцо двухэтажного колониального особняка.

Он стоял позади толпы и ждал. Наконец открылись двери и… появилась незнакомая леди в длинном оборчатом платье минувших эпох, присев, пропела имя «По-лы-и-на» и пригласила всех последовать за ней.
С опустевшим сердцем слушал её Александр и почти машинально бродил за всеми из комнаты в комнату. Он едва слышал обрывки истории семьи креольских плантаторов, которые здесь жили, держали рабов, рожали и хоронили детей и были далеко не всегда счастливы.

Спускаясь по длинной лестнице мимо семейных портретов, Александр встретился с глазами рано угасшей молодой хозяйки. В уголках рта её таилось, как тень, знание своей судьбы. От потомков она получила печальное прозвище «туберкулезная бабочка».

Когда он вышел из дома, великолепная дубовая аллея вытянулась перед ним.  Триста лет тому назад хозяин подарил её молодой жене, чтобы та не скучала среди болот. Могучие дубы, переплетясь верхушками, образовали длинную арку. Покрытые плющом стволы их, разветвляясь и змеясь, бежали в разные стороны и были похожи на гигантских мохнатых пауков.

 

Две девчушки дожидались Александра в конце аллеи, чтобы попросить его сфотографировать их на фоне причудливых деревьев. Александр кивнул и, взяв телефон из рук одной, поднёс его к глазам, фокусируя объект. Девчушки обнялись и, улыбаясь, смотрели на него. И в ту секунду, когда палец его опустился на кнопку, в эту самую секунду, из-за спин их, из-за широкого ствола, вышла и встала его жена Полина. Та самая, которую он искал и уже потерял надежду найти.

Александр резко оторвал мобильник от лица и бросился к дереву, обежал его кругом и, конечно, никого там не нашёл. Девчушки, оторопев, наблюдали, как он мечется между деревьями, как, сунув им в руки мобильник, пошёл, было, вперёд, потом вернулся, вырвал из рук их сотовый и, лихорадочно перелистав снимки, молча пошёл к выходу.

И чем дальше он удалялся от аллеи, тем всё более росла в нём уверенность, что Полина не привиделась ему, что он реально видел её. Однако, когда он мчался обратной дорогой, странная догадка пришла ему в голову.

Миновав знаменитый мост «Мисс Ривер-Бридж», он опять оказался в каменном переплетении дорог, переулков и всевозможных «стрит».

Почти бегом вбежал он в свой номер, извлёк из внутреннего кармана дорожного пиджака список ньюорлеанских гидов. Их по-прежнему в списке значилось сорок человек, но ни одной Полины там не оказалось. Александр, разом обессилев, опустился на кровать. Сквозь полуспущенные жалюзи видел он город, зажигающий огни вечного карнавала. Откуда-то снизу поднялся и вплыл в комнату запах жареного мяса.

Спустившись по Канал стрит на набережную, Александр зашёл в маленький ресторанчик «Креол Куин». Он пил белый ром, заедая его безвкусными креветками, и смотрел, как над чёрной водой Миссисипи вспыхивают белые крылья луизианских чаек. И думал о том, что ничуть не удивился бы, зайди и сядь напротив него сама Мари Лаво…

Ранним утром он мчался в направлении штата Арканзас.  Позади остался странный город. Город, что бывал объят большой водой, как пожаром, но возрождался снова и снова из болот и тины. Город, который внезапно выплеснул и также загадочно смыл имя Полины Коон.
И чем дальше на север уводила Александра дорога, тем выше и яснее делалось весеннее небо над ним.

 

 

ХЕЛЛОУИН В ДЕТРОЙТЕ

 

Один американский журналист, проезжая мимо кладбища, увидел,

что умершего опускают в могилу в его собственной машине.

На вопрос, зачем они это делают, могильщики ответили:

– Покойник завещал похоронить его в своём форде, сказав:

«Этот автомобиль вывозил меня из многих ям, вывезет и из этой».

Анекдот

 

Накануне Хеллоуина две приятельницы из детройтских предместий оказались проездом в музее Форда:

– Оу, добрый день, миссис Уокер! С праздником вас!

– И вас с праздником, миссис Кэмпбелл! Готов ли ваш тыквенный пирог?

– О да, конечно! Только вот… знаете, как-то на душе тревожно. Неужели повторится прошлогодняя ночь Дьявола, которую затеяли чёрные с Хайленд-парка?

– О да, я слышала! Говорят, они сожгли уже полгорода…

– О, мой Бог!

А в углу пара киносъёмщиков из Голливуда, равнодушно скользя по фотографиям на стене, горячо убеждали друг друга:

– Нет, Шон, я думаю, чёрные дыры Детройта – это как раз то, что нам нужно. Возьмём, к примеру, отель Ли Плаза…

– О нет, в таком случае, Марк, я думаю, лучше Мичиганский вокзал. Там, по крайней мере, больше пространства для наших трюков. А насчёт чёрных дыр, знаешь…

В эту минуту в зал впорхнули три школьницы возраста хайскул и, перебивая друг друга, продолжили свою болтовню:

– …представьте, как расцвела теперь улица Хейдельберга. Мы были там позавчера проездом.

– …и говорят, на этот проект едут туристы со всего мира.

– … а мне, представьте, не понравился арт-проект Тэйри Гайтона. Слишком тривиально! Безвкусица!

А со стены, где в ранних сумерках белел ряд старых фотографий, смотрел и слушал их с ироничной улыбкой сухощавый джентльмен в шляпе…

Вдруг в зал вбежал старый служащий музея. «Леди и джентльмены, только что мэр Детройта объявил о банкротстве города!» – сказал он тихо дрожащим голосом. Но все услышали его и бросились тыкать пальцами в свои сотовые телефоны.

Ироничная улыбка на лице джентльмена на фотографии сменилась гримасой боли…

 

Полная белая луна встала над Детройтом, озарив бледным сиянием город и его окрестности. Свет луны упал на здание из красного кирпича с белой отделкой и часовой башенкой на крыше. Луч его проник в открытую форточку знаменитого дирборнского музея, поплыл по рядам старых снимков на стене и, на секунду задержавшись на фигуре джентльмена в шляпе, скользнул вниз, увлекая за собой элегантную тень… В это время служащий музея, последний раз обойдя все залы и странным образом не заметив стоящего к нему спиной человека в шляпе, вышел из музея и запер за собой дверь …

Упрямый потомок ирландских эмигрантов, механик-самоучка и гениальный изобретатель мистер Форд, стоял в автосалоне, где перед ним тянулись одна за другой его машины. Целая гамма фордовских моделей. Но именно последняя, Форд-Т, стала фавориткой практичных американцев на долгие годы…

 

Мистер Форд распахнул дверцу щитка перед собой, нажал на первую попавшуюся кнопку, и стена поползла вверх, впуская холод ночного неба. Сев на свою «жестяную Лиззи», он очутился на улице.

Прежде чем выехать на Саутфилд роуд, Форд оглянулся, разыскивая глазами в темнеющих далях чёрные силуэты ферм. Там когда-то стоял дом отца, сложенный из грубых брёвен. Там прошли его детство и юность, наполненные изобретательскими фантазиями. И там, на сельской вечеринке, подмигнула ему черноглазая Клара Брайент, дочь соседского фермера, сменившая вскоре своё девичье имя на «Клару Форд».
Ему было 16 лет, когда он с узелком ушёл из дома в Детройт. На всю жизнь запомнил он, как один из мастеров судостроительного завода, куда он устроился работать, крикнул ему вслед: «Эй, парень, крепче упирайся пальцами ног, и у тебя всё получится!»
У него всё получилось. Он первый в мире поймал за хвост летавшую в воздухе идею соединения двигателя внутреннего сгорания с колёсами и стал кумиром нации.
Генри ехал по западным окраинам Детройта. Мысль о банкротстве города, вознесённого им до величия первой автостолицы, не давала ему покоя. Петляя по разным локал-роуд, он оказался на северной оконечности города и, не спеша, пересёк Восьмую милю. Бедные кварталы, где дома с заколоченными окнами сменялись ржавыми пустырями, порой перемежались с сохранившими жизнь бунгало, где на ступеньках привычно стыли хеллоуинские тыквы. Порой слышались детские голоса. Ребятишки, в основном чернокожие, гурьбой бегали от дома к дому, выпрашивая сладости. Стояла холодная хеллоуинская ночь. Уже наполовину осыпались деревья, и сквозь редкие листья клёнов посверкивали крупные звёзды.

Проезжая по обезлюдевшим улицам Хайленд-парка, Форд вдруг вспомнил, что именно здесь, вон на том пустыре, были корпуса его первого автозавода. Здесь он запустил первый конвейер машин. А теперь здесь не было ни машин, ни людей, а вместо корпусов чернели развалины. И между ними шныряли какие-то бродяги…

Между тем Форд не заметил, как оказался уже на Вудворд авеню, главной артерии дорог Детройта. Эта старая дорога была ему хорошо знакома ещё с начала прошлого века. Прежде вдоль неё тянулись одна за другой католические и баптистские церкви, синагоги. А теперь большинство из них были, очевидно, заброшены и одиноко темнели на обочинах.
Фары его машины неожиданно высветили свежий рекламный щит, возвещающий о предстоящем хеллоуинском шоу «Кар фан» на набережной. О, туда он поедет непременно. До начала шоу оставалось ещё часа два. Мистер Форд решил осмотреть город.

Странное ощущение испытывал он с того момента, как въехал на территорию города. Он видел не только то, что было впереди. Его зрение как бы расширилось и охватывало то, что творилось одновременно справа и слева. Он, например, двигаясь по Вудворд авеню, видел впереди какие-то странные вспышки над Мидтауном, и в то же время левый глаз его заметил силуэт светлой машины, что двигалась параллельно ему по 75 улице в сторону Даунтауна. Она то появлялась, то исчезала за строениями домов, и непонятно почему, видя её, испытывал мистер Форд какое-то волнение, похожее на предчувствие.

Наконец, Хайленд-парк остался позади. Он мчался вперёд, на юг. Но вдруг услышал крики. Толпа чернокожих ребят, вынырнув откуда-то из-за подворотен Мидтауна, пересекла ему дорогу и понеслась с факелами в руках в западную часть города. Мистер Форд держал курс на отель Ли Плаза. Подъехав к нему, он едва узнал некогда величественное 14-этажное здание, построенное в стиле арт-деко ещё в 1929 году. Выйдя из машины, он приблизился к каменному великану с уже пылающими на южной стороне окнами. Мистер Форд вошёл в отель через центральный северный вход, возле которого он заметил огромный голливудский трейлер. Над бывшим танцзалом киносъёмщики натягивали трос, очевидно, готовясь к трюкам. Форд поднял глаза выше. Крыша отеля зияла. Лунный свет столбом повис в воздухе, пронзив насквозь все провалившиеся этажи и растёкся по полу, усеянному битым стеклом и камнем. В эту секунду на одной из уцелевших галёрок появились те же чёрные парни с факелами в руках и стали поджигать отставшие от стен ажурные лохмотья выцветших фресок. И тотчас над поджигателями, в дыму и пламени, возникло гигантское Огненное Подобие их. Всполохи гудящего огня развевали контуры его широких шаровар. И, вдохновлённые им, чернокожие вандалы скандировали: «Детройт, восстань из пепла!»

Уже знакомые Форду киносъёмщики Марк и Шон с застывшим на лице экстазом восторга и ужаса схватились за свои камеры. Огненное Подобие вдруг взметнуло вверх рояль и сбросило его вниз. Последнее, что слышал Генри, спеша выйти из здания, это грохот и звон рассыпавшейся клавиатуры…

 

Мистер Форд пересёк Мичиган авеню и повернул в старый район Корктаун. Уже издали увидел он гигантское здание с чернеющими провалами выбитых стёкол. Самая высокая когда-то железнодорожная станция в мире теперь являла собой печальное зрелище заброшенности. Портал вокзала с обшарпанными колоннами прорастал травой и кустарником. Отодрав один из щитов на входе, Форд вошёл внутрь здания и замер в пустом и пыльном пространстве. Он помнил этот мраморный зал ожидания. Отсюда Детройт провожал своих солдат на Вторую мировую войну …

Снова раздались крики, и Форд поспешил выйти из здания. Другая банда обкурившихся марихуаной чернокожих ребят развела костёр прямо перед центральным фасадом. С диким хохотом они кидали в огонь остатки прлусгнившего интерьера вокзала. Но где же его машина? Не найдя своей «Лиззи», Форд обошёл вокруг все пустыри. Вернувшись обратно, он оторопел. В огне костра пылала его «жестяная Лиззи»! «В огонь эту тачку! Это Форд погубил наш город!» – орали юные бандиты.

Налетевший ветер сорвал с головы его шляпу, но он ничего не чувствовал. Перед взором Форда встали десятки тысяч лиц чернокожих, что сотню лет назад шли и шли сюда из южных штатов. Он видел их исступлённые лица и глаза, полные веры и обожания своего кумира, давшего им работу и жильё… А сегодня их внуки и правнуки мешали с дерьмом его имя и жгли на костре его детище. И никто из них, охваченный безумием пьяной оргии, не заметил одиноко стоящего в стороне человека с бледным лицом.

Через пять минут в дыму и копоти торчал лишь остов его машины, а черномазая орава с парящим над ней Огненным Подобием двинулась дальше, в сторону Даунтауна…

Завтра в утренних газетах Америки появятся срочные сообщения с заголовками: «Кража века! Из музея Форда украден и сожжён автомобиль Форда!»

Да, фордовская «Лиззи» стала частью американской души. Ей посвящали оратории. Глядя на догорающую машину, Генри вспомнил, как однажды его пригласили в Бостон. И там Гарвардский симфонический оркестр исполнил в честь его машины произведение, наполненное шумом трещоток, гудков, скрипов и постукиваний Форда-Т…
Чья-то рука вдруг легла на плечо Форда. И неокрепший юношеский голос спросил: «Не могу ли я вам помочь, сэр?» Перед Генри стоял в хеллоуинской маске водитель той светлой загадочной машины, что двигалась параллельно ему по улицам города. «Буду весьма благодарен, если покажете мне улицу Хейдельберга, – отвечал с лёгким поклоном мистер Форд в забытой манере ушедших времён, – я слышал, там какой-то художник пытается спасти город?» Юноша, кивнув, с готовностью распахнул дверцу машины. И Форд, сев в неё, с удивлением почувствовал, что к нему снова возвращается ощущение покоя, которое испытывал он полчаса назад за рулём своей «Лиззи».

Скоро они въехали в старейший район Детройта Браш-парк. В годы фордовской молодости здесь стояли богатые викторианские особняки. Но теперь их уже не было, а на пустыре чернели какие-то псевдоготические останки. Особенно потряс Генри известный всему Детройту ещё с 1893 года дом Вильяма Ливингстона. Зеленоватый свет луны явил миру перекосившийся замок с почти повисшим в воздухе балконом. Деревья и кустарники проросли сквозь его стены и при свете луны казались чёрными пауками, держащими в цепких объятиях умирающий дом. Да, того Браш-парка, где прежде его менеджеры лихо подкатывали на сверкающих фордах к своим домам, больше не существовало.

 

Где-то поблизости горели восточные окраины. Оттуда доносились сигналы полицейских и пожарных машин. Форд с незнакомцем завернули в район Блэк Боттом. По обеим сторонам улицы Хейдельберга поплыли одно- и двухэтажные заброшенные домики, густо и ярко раскрашенные и заставленные нелепыми плакатами. Какой-то ржавый автобус без окон, измазанный краской, чуть виднелся из зарослей травы. Наконец, машина встала в тупике улицы перед деревом, увешанном сотней старых кукол с вымытыми дождем и ветром глазами. Очередная вспышка зарева пожара осветила вдруг дерево с гроздьями безглазых кукол, и Форд с попутчиком увидели, как неизвестно откуда взявшиеся ребятишки, визжа, кинулись прочь, роняя свои хеллоуинские мешочки с конфетами.

«Проект Тэйлора Гайтона», – прочёл Форд надпись на щите. «Проект хеллоуинских страшилок», – отозвался водитель в маске. «…и мусора», – улыбнулся Форд, садясь в машину. Ему всё больше нравился этот юный незнакомец.

Они неслись в сторону Гриктауна. Картина города разительно менялась. Крошечный и уютный греческий квартал ещё при жизни Форда был чуть ли не самым оживлённым местом в городе. Как и прежде, по обеим сторонам улицы сплошным фасадом тянулись невысокие здания кафе и ресторанов. Из распахнутых настежь дверей, как всегда, лилась ритмичная греческая музыка. Под навесом таверны «Пять парней» грузные молодые люди, смеясь, колдовали над тарелками, поджигая, очевидно, над ними брэнди. Форд мельком подумал о том, что в Детройте, пожалуй, стало многовато тучных людей…

Когда они снова повернули на Вудворд авеню, мистер Форд изъявил желание осмотреть центр города самостоятельно. «Простите, сэр, вы, очевидно, турист?» – поинтересовался молодой водитель. «Да, пожалуй, это так, – отвечал Форд. – Странно, но лицо ваше мне кажется знакомым», – сказал тот, помахав Форду рукой. Они условились встретиться на шоу.

Через Грейшет-авеню Форд вышел на Бэгли-стрит. Это была та самая улица, в конце которой сто лет назад в угольном сарае он несколько ночей подряд собирал свой первый двигатель безлошадного экипажа. И однажды утром соседи на Бэгли-стрит увидели, как по дороге в одной телеге без лошади едут сумасшедший Форд и его Клара. Это было замечательное утро для всего Детройта…

 

Наконец, мистер Форд очутился перед зданием Мичиганского театра. Но вместо театра перед ним встала трехуровневая парковка в стиле итальянского Ренессанса. Когда-то в эти высокие арочные окна лился свет, создавая ощущение невесомости расписных потолков и колонн. А теперь и в фойе, и на бывшей сцене, и в зрительном зале вместо актёров стояло несколько автомобилей, напоминая какой-то сюрреалистический театр.

Шагая дальше в сторону Бульвара Вашингтона, Форд радовался, узнавая то одно, то другое сохранившиеся здания. Вон двадцатиэтажная старушка Бродерик Тауэр. Прежде это место называлось Уэверелл-стрит. На пересечении двух улиц мелькнул отель Пончартрейн. Современники Форда называли его ласково и коротко «Понч». Много кого повидали его стены: и одного за другим американских президентов, и принца Уэльского, и даже русского великого князя Александра. А в 20-годы цокот копыт вокруг «Понча» сменился шелестом шин фордовских автомобилей.

Дойдя до Бульвара Вашингтона, Генри огляделся. Он стоял в самом сердце старого Детройта. Перед взором его возникла картина прошлого, где все эти разбегающиеся в разные стороны тротуары были запружены толпами нарядных детройтцев. Он видел дам в шляпах и белых ботиках, что переходили широкие авеню, подбирая длинные юбки. И один за другим чинно следовали мимо них чёрные лакированные форды. Его форды.
Взгляд Генри блуждал по старым небоскрёбам двадцатых «ревущих» лет. Вон там виднеется верхушка башни Бука с потемневшими стенами и пустыми глазищами окон. А ещё дальше возвышается Пенобскот-билдинг. «Доброй хеллоуинской ночи вам, друзья», – шепнул им бывший автомобильный монарх. Тот, кто когда-то возмечтал превратить Детройт в «Париж Америки» и осуществил свою мечту…

 

А вот и Джефферсон авеню, сияя огнями, пересекла дорогу Форду, и Вудворд, наконец, закончился. И снова он не узнавал прежней набережной.

Небоскрёбы причудливых цилиндрических форм, значительно выше тех, что остались в старом Даунтауне, встали и теснились перед ним. Над головой его бесшумно пролетел монорельс с освещёнными окнами. В тени безлюдных переходов кто-то шевельнулся навстречу ему: «Сэр, я не ел уже два дня…» Генри развёл руками, он и при жизни никогда не имел в кармане наличных денег. В задумчивости постоял он у замысловатого фонтана, сотворённого из спасательного круга с падающей из него водой. Потом двинулся вдоль берега в сторону светящегося в ночи комплекса с вывеской «Кобо центр». Туда направлялись уже толпы людей в хеллоуинских облачениях. Такова была реальность: где-то горели окраины, а в центре люди развлекались.

Перед ярко освещённым вестибюлем выстроились машины всех доступных человеческой фантазии форм и размеров: суперкары с косящимися фарами и женственно-выпуклыми формами, удлинённые и похожие на силуэт летящей ласточки старые мерседесы и хвостатые кадиллаки, что только начали появляться при жизни Форда, рогатые ретро-машины и мини-кары.

 

…Генри Форд усмехнулся, вспомнив вдруг, как его служащие приносили ему в кабинет новые модели машин, вырезав их из фанеры. До конца жизни великий изобретатель так и не научился читать инженерные чертежи… Но творческий огонь не покидал его даже в маразматических грёзах последних лет, когда, запершись в кабинете, 82-летний старик продолжал что-то вырезать из бумаги и склеивать…

В день похорон Форда встали все заводы Америки.
Между тем зрелище шоу Кар-фана становилось всё оживлённей. Толпа хохотала над длинным, похожим на сосиску, лимузином с раздвоенным спереди капотом подчёркнуто красного цвета. Было очевидно, что над капотом потрудились, пытаясь придать ему недвусмысленную форму. Толпа забавлялась. Не смеялся только один человек. Он никогда не терпел пошлости. Отвратительней всего было то, что владельцем машины оказался очень полный молодой человек, а Форд не выносил тучности.

И всё-таки разум победил. Все неожиданно выбрали ту самую, знакомую Форду светлую машину, что при ярком освещении вдруг обрела иной, зеркальный цвет. Стоящий возле неё водитель в маске нажал на пульт в руках, и на зеркальном корпусе машины, как на экране, начали возникать голоса и лица знаменитых чернокожих певцов 60-годов. Этого «чёрного» Детройта Форд не знал. Он не дожил до него. И когда по корпусу машины скользнул своей «лунной походкой» Майкл Джексон, вся площадь зашлась в слезах и крике…

А Форд, глядя на машину-победительницу, вдруг понял, что волновало его в ней с самого начала. Скелет машины был тот же, что и у его «Лиззи», только ей придали обтекаемые формы и одели в сверкающий лак. Толпа аплодировала водителю, а тот скинул маску, рассыпав по плечам русые волосы, и перед ней предстала тоненькая девушка. Удаляясь, мистер Форд слышал, как эксперт ликующим голосом обратился к публике: «Вообразите себе, уважаемые дамы и джентльмены, сия леди ещё и изобретатель данной машины. Нет, Детройт не может погибнуть, ибо в нём не гибнет изобретательский дух…»

 

Он стоял на набережной, облокотясь о перила и глядя в воду. Высокие огни цилиндрических башен упали в неё, а впереди, на противоположном берегу, поблескивали вывески ночных заведений Виндзора. Там была Канада. Что же случилось с городом «моторов», который он покинул более полувека назад? И кто он, этот застывший в молчании человек, посадивший за руль всю Америку? Виновник одиночества людей и тучности нации, забывшей ходить пешком? Стада автомобилей вместо людей плыли по нескончаемым дорогам штатов…

И ещё один человек, сказавший как-то журналистам: «Я хотел бы улучшить мир тем, что живу в нём…»
Между тем луна сделалась прозрачной. Хеллоуинская ночь истекала. Пора было уходить. Вдруг на плечо Форда, как и пару часов назад, легла чья-то ладонь. И он, узнавая светлые глаза девушки, спросил:

– Скажите, дитя моё, кто вы?

– Я праправнучка моего знаменитого предка Генри Форда.

 

 

ЧЁТКИ ИЗ ФИНИКОВЫХ КОСТОЧЕК

 

IЁТКИ

 

Пришли покупатели. Ходили по моей квартире, по-хозяйски ощупывали стены, делали замеры окон. Из какого дальнего далека смотрела я теперь на свои стены?

Когда-нибудь я опишу все это, думала я. Расскажу, как по капле, каждый день собственными руками разоряла свой дом, как раздевались и делались звучными комнаты. Началось с предательства книг, что уплывали за порог в чужие руки. С задушенным у горла рыданием рвала на мелкие кусочки учительские тетради и записные книжки, своё прошлое. Вечерами смотрела из окон десятого этажа и не могла наглядеться на простиравшиеся передо мной просторы света. Оказывается, двадцать лет я трогала рукой облака.

 

Паковала чемоданы. Телефон в опустевших стенах прозвучал неожиданно и резко. Глуховатый мужской голос, прокашливаясь, на знакомом мне с детства чепецко-татарском языке спросил: «Доченька, я слышал, ты едешь в Щикаго? Не могла бы ты передать пакет женщине одной? Он лёгкий и не займёт места…»

В полумраке у лифта тонкая девичья рука сунула мне крошечный пакет с именем адресата «Марьям».

 

Отъезжаю. Облака стоят высоко в небе. За окнами вагона бегут поля с бороздками талой воды. Берёзки, посверкивая, мешаются с ельником. Всё возносится вверх, в майскую синь.

Когда я опять увижу это?

Отъезжаю. По дороге в Шереметьево таксист включает радио, и вместе со мной в потоке огней летит знакомый голос: «Ах, эти тучи в голубом…»

Рассветная московская земля уходит вниз, тонет в облаках. Мощный боинг повисает над вселенной, чуть подрагивая гигантским телом. В салоне уже слышится английская речь, а во мне всё не умолкает: «Ах, эти тучи в голубом…»

 

Жаром дохнула на меня земля Иллинойса. В духоте плавились огромный город-небоскрёб и широко разбросанные его окрестности, лениво у берегов закипали воды озера Мичиган.

Между тем прошло полгода, прошёл год, но мне так никто и не позвонил.

Мы с детьми снимали небольшой колониальный дом, и у меня была своя комната на нижнем этаже. Небо за окном заслоняла гигантская старая ива. Переплетаясь, путаясь в собственном струении, полоскалась она, сверкая то серебром изнанки, то золотом солнца, что неустанно метило народившуюся зелень своим горячим языком. Но, к сожалению, ива была больна, и бок её, обращённый в глубь двора, отсыхал. В бессонные ночи сквозь росчерк сухих веток видела я, как зарождался припоздавший день. Сначала взмахнёт змеиным хвостом серый рассвет, потом, бледнея, переползёт в жаркое утро.

А там, далеко за океаном, в какой-то другой жизни, маленький городок на реке Чепца оплывали белые ночи.

 

Ночи здесь тяжелы духотой. Старая ива распласталась в квадрате окна. Кажется, она висит, а воздух умер. Порой палящий сухой ветер, налетая с Мичигана, терзает старое дерево, и оно скрипит.

В одну из таких ночей я проснулась от омерзительного запаха, заполнившего нос и глотку. Из ближайшего перелеска повадились к нам скунсы. Как-то в сумерки я увидела, как три чёрно-белых зверька с пушистыми хвостами юркнули в щель под наши ворота. И возненавидела их не только за зловоние, подобное запаху прокисшей резины. Своим полосатым окрасом они напоминали мне флаг государства и казались воплощением его надменной политики.

 

Но вот в череду заполненных духотой и скуньим смрадом дней прорвалось дыхание лёгкого озёрного воздуха. После обеда мичиганский ветер невидимыми пальцами начал перебирать ивовые космы, и к вечеру, разъярясь, должно быть от безответной покорности старушки, принялся с силой крутить и переплетать её, цинично и зло обнажая дряхлеющее тело. Чернея, сбегалось небо за окном, свежело.

Всю ночь, вспыхивая, бушевал ливень, называемый здесь штормом. И озарялась на фоне вздыбившихся небес, похожая на гигантскую юлу, старая ива. Сквозь ливень слышала я, как с треском отвалилась сухая часть дерева.

А под утро мне приснился скунс, что приник маленькой чёрной головкой к моему окну.

За завтраком я рассказала дочери о своём сне. «Американцы говорят, что это к неожиданной встрече со старым знакомым», – смеясь, отвечала она.

 

Днём, перебирая вещи на полочках, я наткнулась на пакет и после недолгого колебания вскрыла его. Сердце моё дрогнуло. На дне коробки лежали чётки. Я узнала их. Это были чётки моей бабушки. «Таспих» назывались они на языке моего народа. Ровно девяносто девять финиковых косточек, продолговатых, с седым глянцем. Ряд их с двух сторон замыкался маленькими плоскими пуговицами. Я запомнила особенно розовую, с перламутром, ныне пожелтевшим от времени…

 

Бабушка в платочке по-татарски и вязаной шапочке на макушке сгорбилась над священным занятием. Старчески подрагивая головой, она тихо светится. Что-то похожее на молитву шепчут её обветшалые губы, в руках поблескивает толстая швейная игла, с помощью которой нанизывает она на крепкую шёлковую нить косточки фиников. Вдруг игла входит насквозь в бескровный палец. Мы, ещё детишки, пугаемся, суетимся возле неё. А она улыбается, чтобы не пугать нас, маленькая, худенькая, утратившая, кажется, всякую чувствительность к боли, двоих сыновей отдавшая войне безвозмездно, она с силой, что ещё сохраняется в усталых членах её, выдёргивает иглу. И на пальце, похожем на бледный картофельный отросток, повисает крошечная чёрная капля…

 

Кто такая Марьям, к сожалению, я не знаю.

Но верю, через полвека и десятки рук соплеменников передала мне эти чётки моя бабушка. Бессмертные, они висят теперь над моим ночным столиком. И свет чужого неба, глянувшего из-за горба старушки ивы, отражается в них тусклым, неумирающим блеском чепецкой воды.

 

  1. II. МАРЬЯМ

 

СЫН

 

Разумеется, друзья мои из хайскул, Бэн и Стив, не знают, что уже второе лето я вкалываю в детском зоопарке на Ферме ягнят. Если честно, мне нравится проехаться на велосипеде через спящий Либертивилль. Правда, ребята из пансионата придурков почти всегда опережают меня. Тиму и Гарри тоже нравится возиться в овчарне. Вон они уже подмели загон и застилают его чистой соломой. Потом мы вместе поим новорожденных из бутылок. Забавно и щекотно делается на душе, когда двухдневный малыш тянет из бутылки своими чёрно-розовыми губами, а ноги его разъезжаются и глазки тусклые, как две недоеденные на кисточке виноградинки. Тим трогает тонкие и длинные ягнячьи уши и хохочет. И сам он своими розовыми лопухами похож на ягнёнка. Вообще, Тим и Гарри неплохие ребята, они добры и усердны. (Вон они уже размалывают зелень и мешают её с овсянкой). С ними легко. 

Правда, я не могу, например, поговорить с Гарри или Тимом о своей крутой мечте. Пока она сверкает всеми оттенками чёрного мотоцикла за витриной «Харлей Дэвидсона», где рядом с ним сияют разноцветным лаком всякие там спортбайки и чопперы. Но, прохаживаясь по Милуоки, я всегда подмигиваю только моему «Дарк Хорсу». 
Да, это было бы вполне круто подъехать к дому Кэлси в чёрном шлеме и на «Чёрном коне». Вряд ли она откажется промчаться ветром по Милуоки или Баттерфилду.
 
Проблема только в деньгах. Правда, мать обещала продать свой старый шевроле. Я никогда не сажусь в него, потому что стыдно же ездить на такой развалюхе. А матери хоть бы что… Я вообще не знаю, люблю ли я её. Иногда мне её жалко. Спрячется за оконной шторой, когда я выхожу из дому, и думает, что я не вижу её…
Она всегда одна. Получив гражданство десять лет назад, она не научилась мыслить и действовать как американская женщина. Трусиха, живущая страхами и прошлым. Она согласна прожить остаток жизни в съёмном апартаменте на Кук-стрит или трейлере, где обычно живут мексы-нелегалы.

Я – не желаю. 
Мне, конечно, не повезло, как, например, Шону Палмеру в нашем классе, у которого на ферме деда в Дакоте обнаружили нефть, и теперь на школьной парковке у него самая крутая машина.
 

Мне придётся учиться, стать… не знаю пока кем. Важно не промахнуться в выборе профессии в стране дяди Сэма.


МАТЬ

 

Три дня назад, подкравшись к двери, услышала она голос сына, говорившего с кем-то по сотовому: Даунтаун… гранд-парк… вход в метро… Значит, сын выходит на связь с ними.
Утром Марьям встала пораньше, заперла снаружи дверь на двойной запор, вынув предварительно из кармана куртки его ключи.

Женщина с опущенным вниз лицом стояла на лестничной площадке этажом выше и сквозь удары сердца прислушивалась к звукам из собственной квартиры. Вот он встал, бросил овсяные хлопья в молоко, хлебнул, обжигаясь, кофе. Вот он влез в свой полосатый свитерок с капюшоном и толкнул дверь. Она слышала шорох его рук, лихорадочно выворачивающих карманы пальто и плащей. Снова толчки в дверь… Она слышала, как он бился за запертой дверью… Потом всё стихло. Кажется, он рыдал.

Через полчаса кто-то поднялся на лифте и шагнул к двери. Долго звонил в молчащую дверь и, грязно выругавшись по-английски, вызвал лифт…
Марьям вышла из дому, почти механически села в машину. Она вырулила на Мэйн-стрит и оказалась в колонне медленно движущихся машин. Был День Независимости. У особняка музея Кука местный оркестр играл бравурные марши. На лужайке с трепещущими американскими флагами толпился праздный люд. Юного морячка в белоснежной форме обступили гордые родственники. Четверо молоденьких солдат в тени развесистого клёна, весело смеясь, ели мороженое. Несколько ребят из хайскул, что-то возбуждённо выкрикивая, толпились у витрины автосалона «Харлей Дэвидсон». Марьям поймала себя на мысли, что глаза её невольно выхватывают из толпы только сверстников Рустема. И перед ней снова встали опалённые бессонницей глаза сына…

Она ехала мимо крошечных магазинов, мотелей, ресторанов и бензоколонок с рекламными щитами. Была та пора, когда начавшаяся жара ещё не успела утомить, когда деревья ещё тихи и нет круглосуточного жужжания цикад. Она бесцельно кружила по старым районам Либертивилля. Улицы здесь были пустынны, и только дымный и жирный ветер нёс с бекьярдов запахи грилей и жареного мяса…
Уже зажглись уличные фонари, когда Марьям вернулась домой. Он вырос из полумрака квартиры, глаза его прыгали на бледном лице. «Ты убила меня, мама», – шептал он, и, защищаясь от её объятий, выкинул вперёд дрожащие ладони.
Началось всё с письма, что пришло на его электронную почту. Кто-то на беспомощном языке Гугла сообщал, что ищет возможных наследников бывшего обладателя нефтяной компании, погибшего с семьёй в автокатастрофе. Автор ссылался на схожесть фамилий и предлагал помочь ему «в репатриации фонда стоимостью… (сотни тысяч долларов)», которые он намеревался честно разделить с адресатом письма в случае, если тот даст согласие признать себя состоящим в родстве с покойным клиентом-однофамильцем…
– Я прочла письмо, случайно.

Сын резко поднялся, ушёл в свою комнату, но через минуту вернулся.

– Ну и… что? – слова, не находя выхода, клокотали на губах его.

– Я надеюсь, ты понял, что это вербовка? – взглянула прямо в остановившиеся глаза сына.

– И… что?

– Я надеюсь на твой разум, – с силой сжала крепкое и острое по-мальчишески плечо сына.
Ему было четыре года, когда в конце девяностых его мать, учительница английского языка поселковской школы в Прикамье, неожиданно выиграла грин-карту в Америку. И решилась.

Америка ошеломила. Земля, где жизнь, казалось, полна заманчивых возможностей, брызжущих ярким светом и днём, и ночью. Первые годы Марьям работала в начальных школах чикагских предместий, где обучала английскому детей иммигрантов. По утрам и вечерам подрабатывала пэт-ситтэром. Научилась водить машину, дребезжащий от старости серенький шевроле.

Но когда пришло время Рустему идти в хайскул, Марьям переехала в отдалённый северный пригород в округе Лэйк. Зато сын учился в одной из престижных школ Иллинойса

– Стивенсон-хайскул. Они снимали квартиру в многоэтажке из тёмно-красного песчаника на углу Кук-стрит и Бэк-роуд.
* * *

Начался ненавистный мне сезон цикад. Кажется, гудят разом все деревья Либертивилля. Жужжание миллионов насекомых усиливается вместе с жарой и, кажется, сводит меня с ума, вызывая постоянную головную боль.

Тип в сером кепи не оставляет Рустема в покое. На днях, не найдя нас дома (по вечерам я снова занялась пэтситтингом, а Рустем подолгу задерживается на ферме), он отыскал друзей сына, Стива и Бэна. Стив поднялся, позвонил в дверь. 

– Рустема нет дома, он работает, – отвечаю я, лихорадочно соображая, что говорить дальше, – я поеду с вами, то есть… с ним, я должна сообщить ему что-то очень важное…

Я путаюсь в словах и мыслях. Что я должна сообщить, я пока не знаю.

Сажусь в глухой чёрной джип, впереди из-за кепи вижу край синей от бритвы тугой щеки и слышу резкий ближневосточный акцент:

– Не пугайся, мать… У меня дело к Рустему.

– Да, я понимаю, – говорю я, поспешно воздвигая в голове немыслимое, – но я должна вам признаться, что он серьёзно болен…

Джип выезжает на Вест Парк-авеню и тормозит на северо-западной окраине Либертивилля. Вслед за нами подъезжают Бэн и Стив. Здесь тихо, как на деревенском ранчо. Пахнет скошенной травой и навозом. Посетители уже схлынули. Несколько человек ещё толпится в углу зоопарка у сувенирной лавочки. 

Мы стоим за углом конюшни, откуда открывается вид на выгульный дворик для овец и ягнят. Мы слышим смех. Оттопырив нижнюю губу, подросток с лицом слабоумного тычет мороженым в морду ягнёнка и, взвизгивая, хохочет. Рустем помогает ему удерживать ягнёнка и тоже смеётся. 

– Видите, – шепчу я, мертвея от своей решимости, – видите, какие они все тут… Его никуда не берут работать. Он болен. Он не годится для вашего дела.

Мне кажется, я слышу, как скрипнула шейная мышца человека в кепи. Он долго смотрит на меня и потом говорит: 

– Мать, Аллах накажет тебя за твою ложь… 

Потом, устало махнув рукой, бросает: «О’кэй!» И уходит к своей машине. 

На другой день вечером Рустем, вернувшись от Стива, кричит: 

– Ну вот, теперь ты лишила меня друзей! Теперь я для них… – он крутит пальцем у виска и свистит, – ты довольна?

– Кажется, я спасла тебя, Рустик, – говорю я, не обращая внимания на его гнев, и отворачиваю своё мокрое лицо, – а друзья, знаешь, дело наживное…

Он ещё долго ворчит, удаляясь в свою комнату, а я впервые за последний месяц засыпаю под тот же омерзительный несмолкающий хор за окном. Засыпая, я вспоминаю, что уже давно должна была кому-то позвонить.

 

III. ВСТРЕЧА

 

И тогда Марьям позвонила мне. Мы условились встретиться в маленьком кафе «Лоретта» в Менделейне.

Я вышла из дому и мгновенно ощутила какую-то перемену в мире. Чистый воздух тишины и забытой прохлады царил над землёй. Ночной шторм изрядно потрепал гигантские ивы и акации, и теперь тротуары и парковки всюду были усеяны сотнями трупов цикад. Сезон поющих деревьев закончился.

Я сидела в ожидании за столиком. Напротив на стене какой-то неумелый художник наивно и трогательно изобразил итальянский дворик с балконом, мальчишками, гоняющими мяч, и выбегающей из-под арки дорогой к морю. Должно быть, это вид родного уголка хозяина кафе…

К моему столику, тяжело ступая, подошла женщина средних лет, поздоровалась по-русски, назвалась «Марьям». Что-то знакомое почудилось мне в её лице. Как будто когда-то в другой жизни я уже видела эти круглые печальные глаза и сжатый упрямый рот.

Нам принесли кофе и крошечные тортики с яблочной глазурью. Женщина, отхлебнув кофе, внимательно смотрела на меня. Я вынула чётки. «Это же… чётки бабушки Хаят», – сказала она тихо, дотрагиваясь до них, и тёплый свет тронул её губы, задрожал на опущенных веках…
Ну, конечно же, бабушка Хаят!

И всплыло, и схватило меня в крепкие объятия давнее, забытое, родное… Длинный летний день. Месяц поста Рамадан. Порог нашего дома, тяжело дыша, переступает бабушкина односельчанка Хаят аби с пятилетней внучкой, такой же круглоглазой и косолапой, за что все ласково называют её «Медведкой». У бабушки Хаят одноногий сын, бывший фронтовик. Жена бросила его с ребёнком, бежала с кем-то в Среднюю Азию и теперь шлёт оттуда одну за другой посылки с финиками. У бабушки Хаят сочный, совсем не старушечий сливовый рот, большая бородавка на желтоватой щеке и живые чёрные глаза.

Она вынимает из кармана старенького плюшевого бешмета газетный кулёчек со слипшимися финиками. И, кажется, из того же кармана она вынимает и смешные истории про Худжу Насреддина и приговаривает: «Кушайте, детки, а косточки не выбрасывайте. За каждую косточку расскажу вам сказку про Худжу…»

Чтобы как-то скоротать длинный день мусульманского поста, бабульки наши раскладывают на столе отсушенные заранее финиковые косточки и с помощью шила ловко прокалывают их. Мы суетимся тут же, опекаем Медведку, что помоложе нас, слушаем и смеёмся над забавным Насреддином. Так проходит день. «Айда, Марьиш, домой», – говорит, наконец, бабушка Хаят, взглянув из-под ладони на солнце, склоняющееся к западу, и они, переваливаясь через высокий порог, уходят. В Рамадан наши бабушки не по часам, а по солнцу определяют свой день.
Марьям рассказывает мне о сыне, о понятных для меня учительских буднях и снова о сыне. И, рассказывая, то прикладывает платочек к уголкам глаз, то смеётся. Я чувствую, что давно она не говорила так много, что некому ей было рассказывать, и сердце её изболелось в своём одиночестве в этом чуждом и чужом мире, где легко теряются наши дети… Радость от встречи, как настоявшийся крепкий чай из детства, разливается по лицу Марьям. И она, глубоко вдохнув, время от времени выдыхает из себя пережитое…

«Оставьте эти чётки себе. У меня есть такие же, – говорит она, вынимая из сумки похожие чётки, – я их всегда с собой ношу».

Думаю, что мои чётки, когда бабушка умерла, в те дни общего пламенного безбожия были легко нами подарены кому-то и пошли по рукам. А теперь вот вернулись, чтобы соединить нас с Медведкой на чужбине.

Я смотрю, как она пересекает парковку и, открыв дверцу старенького шевроле, оглядывается… И я знаю, что в эту минуту мы обе думаем об одном и том же.