Набережная Ольга/Салют, Победа

Далеко ли до войны

 

Моему отцу посвящается….

 

1

Лёвчику всего четыре. Он самый младший. Черноволосый, кудрявый, со смышлёными карими глазами, ласковый, как телёнок. И сейчас Лёвчик не понимал, почему его никто не гладит даже мимоходом по вихрастой головешке, никто не сунет леденец, а главное, никто не объяснит, где же мамка, когда она придёт из театра. Он поглядывал исподлобья на хмурые лица братьев, куксился, капризничал и размазывал слёзы смуглым кулачком, не решаясь зареветь в голос. Игорь, старший из мальчишек, мог и подзатыльник отвесить. Лёвчик решил, когда мамка вернётся, он всё обстоятельно расскажет, забравшись перед сном к ней под одеяло. Расскажет, как Владька не пускал в её комнату, как Игорь заставлял есть жидкую, водянистую кашу, как тётя Яня, нещадно намыливая его волосёнки вонючим мылом, скребла сильными скрюченными пальцами по коже. Лёвчик перечислял в уме все грехи взрослых, стараясь ничего не упустить, и тоскливо смотрел в окно, боясь прокараулить мать. А её всё не было. Уже несколько дней.

Лёвчику стало скучно. По стеклу ползала с жужжанием муха, перелетая с места на место, и он с азартом старался прикрыть её ладошкой. Муха не давалась. Вскоре Лёвчику наскучило и это. Он вышел во двор. За оградой гудела какая-то техника, и, казалось, вместе с ней гудела вся земля вокруг. Это танки. Они каждый день почти мимо проходят, сопровождаемые непонятными звуками чужого языка. Лёвчик осторожно приоткрыл калитку и с любопытством выглянул на улицу. Прямо напротив их дома стоял огромный танк. Двое мужчин в серой смешной форме со смешными пилотками на белесых головах копошились возле. Лёвчик шире отворил калитку и смело сделал первый шаг на улицу, хотя Игорь строго-настрого запретил высовывать за ограду нос.

– Kinder, komm hierhér! – солдат весело блеснул улыбкой, полез в карман, достал что-то в блестящей обёртке и протянул Лёвчику.  Лёвчик испуганно отпрянул и мгновенно спрятался за калиткой, дрожа от страха и не попадая крючком в петлю. Послышался смех и опять непонятная речь. Интересно, а что там было у него в руке? Наверно, шоколад. Лёвчик любил шоколад. Мама из театра иногда приносила. Аккуратно разламывала коричневые душистые дольки на одинаковые четыре кучки. Свою кучку отдавала Лёвчику. Братья не обижались, ещё и от своих долей откладывали ему по кусочку.  Как давно это было!.. Лёвчик вздохнул и побрёл к дому. Скучно. Ну, когда же мамка вернётся? У соседей тишина во дворах. Двери наглухо закрыты, окна зашторены. Кажется, вымер весь Харьков. Это пока колонна не пройдёт, никто на улицу и не сунется…

Наутро дядя Ёхим привёз какой-то большой деревянный ящик. Пришла тётя Яня, ещё соседки. Игорь с Владиком вытащили стол на середину. Ящик водрузили на стол, сняли крышку. Тётя Яня прижала Лёвчика к большому тёплому животу и завыла. Лёвчик с возмущением высвободился. Так только пёс Агапчик воет, когда голодный. С любопытством подошёл к столу, привстал на цыпочки и заглянул в ящик. Там лежала мама. А вроде, и не мама. Жёлтая какая-то, глаза закрыты, в кружевном платке. В платках же не спят. Лёвчик потянулся ручонкой, хотел сорвать платок, разбудить. Но тут подоспел Владя, одной рукой обнял брата, другой бережно сжал его ладошку.

– Пойдём, Лёвчик, пойдём, братка. Мама теперь всегда спать будет. Не буди её.

Лёвчик не понимал. Зачем она спит в таком ящике? Уже утро. Она пропустит же репетицию в театре! Он вырывался из цепких объятий брата, пытался добраться до матери, ну хотя бы попробовать разбудить. Чтобы она открыла глаза, чтобы ласково потрепала по макушке и звонко чмокнула его в смуглую щёчку. Подоспел Игорь, и вдвоём они держали Лёвчика, обнявшись и поскуливая, как новорожденные щенята. Тётя Яня выть перестала, деловито вытерла глаза и что-то зашептала Ёхиму. Тот, покряхтывая, заковылял во двор, подволакивая раненную в Первую Мировую ногу. Танковая колонна уже прошла, но гул до сих пор стоял в воздухе. Ёхим подвёл подводу ближе к дому.

Подоспели ещё мужики. Гроб накрыли крышкой и перенесли в телегу. Лёвчик этого не видел. Он пробрался в материну комнату. В общей суматохе его никто не заметил. В комнате было тихо. Пахло духами и чем-то ещё. Неуловимым. Маминым. Лёвчик не знал, что такое смерть. Он не знал, почему маму увезли несколько дней назад, а сейчас привезли в каком-то странном сундуке. Он не знал, почему она не просыпалась. Но он был почему-то уверен, что она больше никогда не пойдёт на репетицию, не покачает его на качелях во дворе, не споёт своим чудным голосом на ночь. Лёвчик открыл шкаф с одеждой. На него пахнуло родным, любимым запахом. Он забрался под вешалки с платьями и решил, что раз мамка уснула навсегда, то и он уснёт, и его никто здесь не найдёт. Измученный, опухший от слёз, Лёвчик действительно крепко уснул, подрагивая и икая от горя во сне…

Похороны прошли тихо и быстро. Благо, до кладбища было недалеко, и разрешения старосты на это не потребовалось. Не через весь город шла немногочисленная молчаливая процессия, а окраинами. Поэтому и без препятствий добрались. Игорь с Владиком смотрели, как опускали гроб, как осыпалась сырая, глинистая земля с грохотом на крышку, вздрагивая от каждого кома. Эти мальчики рано повзрослели. Сначала уход отца, потом война, потом болезнь матери, теперь её смерть. Они не знали, что будет завтра. Но сейчас, глядя на жёлто-коричневые земляные россыпи, которые всё быстрее отдаляли от них самого близкого и дорогого человека, совсем не по-взрослому беспомощно плакали, уткнувшись друг другу в плечо. Водрузили крест с неразборчивой надписью, наскоро выщербленной на деревянной перекладине. «Нев.до..кая Ели.ав.та Ста..сла..вна 1907–1941». Мальчики решили, что поправят потом надпись. Чтобы все буквы были видны.

Лёвчика нашли не сразу. Сначала подумали, что троюродная тётка Ганка забрала, потом, когда Ганка, выпучив налитые слезами глаза, сказала, что не видела хлопчика, подумали, что Яня увела к своим ребятишкам. Яня всплеснув руками, заголосила, смешивая русские и украинские слова. «Зашукался хлопчик. Не разумев совсем, малец, мамко  втратити». Перевернули весь двор. Игорь обежал всех близких соседей, соседи побежали по своим соседям. Обежали всех. Потом Владик вспомнил, как Лёвчик хотел пробраться в материну комнату, кинулись туда. В шкафу, под ворохом материнской одежды и нашли Лёвчика. Яня припечатала его маленькое тельце к могучей груди, радостно целуя ничего не понимающего, сонного Лёвчика. «Як жеж сорванец, напужав нас как…» А вечером начали приходить люди. В основном, из маминого театра. На столе, где ещё совсем недавно стоял гроб, расставили нехитрую еду, бутыли с самогоном. Чинно расселись. Горестно вздохнули и выпили по первой за упокой. Тётеньки из театра по очереди сажали Лёвчика на колени, словно соревнуясь, у кого он дольше просидит. Жалостливо гладили по кудрявой голове, некоторые целовали и тискали в приступе неудержимого горя, выпущенного самогоном наружу. Лизу любили. Хотя и завидовали многие её красоте, дивному голосу, что ей доставались главные партии. Но смерть и сближает, и равняет. Жалко было мальчишек, жалко было Лизу, жалко было всю страну, на которую упало сейчас такое бремя, что и не знаешь, доживёшь ли до завтра…

Тихонько, почти шёпотом выпили за победу. Тётки горестно задумались, время от времени пичкая Лёвчика то шоколадкой, то конфетой. Он немного повеселел от такого пристального внимания и решил, что пока засыпать навсегда не будет. Прикорнул, разморённый едой и лаской на коленях тётки Анны, очень похожей на мамку. Такая же статная, черноглазая, темноволосая. Лёвчик обнял её ручонкой за шею и засопел дремотно, не обращая внимания на гул за столом. Игорь с Владькой ушли за занавески в комнату.

– Ох, бедная Лизавета! Так рано ушла. А красавица-то какая была!

– И не говори… Совсем мало пожила. И ребятишков оставила…

– А этот говнюк даже не приехал. Не нужны ему детки-то. Война, а он своё кобелиное дело тока и знает.

Тётя Ганка при этих словах горестно опустила голову и тихонько завсхлипывала.

– А чё с дитями-то будет теперь?

Тётеньки с театра переглянулись. Только сейчас им в голову эта мысль пришла. А, правда, детей-то куда?! Ёхим кашлянул, опрокинул рюмку, похрустел капусткой и брякнул, не глядя на Яню, жену:

– К себе возьмём. Нехай живут. Не объедят небось.

Тётка Яня испуганно прикрыла рот, собралась с силами и заголосила:

– Ирод немчурский, так своих же пятеро! Лёвчика возьму, а остальных не потянем. Башкой своей дубовой думай, чё говоришь-то!

Ёхим притих. Опрокинул ещё одну стопку, опять почавкал закуской. Задумался. Вдруг озарённый, вскинулся и, победно глядя на жену, сказал:

– Ганка должна взять, тётка всё ж таки. Всех троих. Они братья, их разлучать нельзя.

Тётки из театра одобрительно закивали головами и уставились на Ганку. Ганка, бездетная, с мужем – запойным мужичонком, вечно перебивалась с хлеба на квас, как тогда говорили.  Промелькнула у неё уже такая мысль сегодня. Переехать в дом сестры и жить с её детьми. Но не знала, как муж отнесётся. А сейчас Ганка даже думать больше не стала. Дом хороший. Ребята почти взрослые уже. Помогать будут.

– Согласная я. Только я ничё из дома не отдам. Вот пусть всё, как при Лизе было, так и останется.

На том и порешили. Напоследок спели любимую Лизину песню, под которую Лёвчик так часто засыпал. Яня с Ганкой убрали со стола, гостей проводили. Лёвчика перенесли в кровать. Огонь потушили и разошлись по домам. Ганка ушла ночевать к Яне. Боялась остаться в доме, где покойник лежал недавно…

 

2

Лёвчик проснулся рано. Яркое солнце заливало комнату. О стекло беспокойно билась муха. Опять эта муха! Лёвчик потянулся. И вдруг вспомнил. Мама! Она же уснула вчера. А где она спит-то теперь? Он проворно соскользнул с кровати и пошлёпал на кухню. Пахло дранниками. Тётка Ганка, совсем освоившись, громыхала посудой, одной рукой подливая масла в сковороду, другой – помешивала жидкое месиво из картошки с мукой.  Живот у Лёвчика свело от голода, и он вприпрыжку подскочил к столу, намереваясь схватить горячую, румяную, с коричневыми краями картофельную оладушку. Звонкий шлепок по макушке. Ганка, возмущенная, с мокрой столовой тряпкой в руке загородила своей тушей чугунок с дранниками.

– Бисово отродье! Кыш отседа. Таки позову, када усё готово будет. Ишшо таскает он, бестия малолетняя. А ну, геть на двор!

На рёв Лёвчика выбежали братья. Игорь схватил Лёвчика на руки и понёс, успокаивая и шепча что-то ласковое, в комнату. Ганка невозмутимо продолжала переворачивать подручником лепёшки. На детей даже не обратила внимания, что-то довольно напевая себе под нос.

– Тётка Ганка, он же маленький, ты зачем так с ним?

У Владика дрожали губы, голос срывался, норовя пролиться слезами. Ганка равнодушно, не оборачиваясь, ответила:

– Нехай разрешения спросит. Чё хватать-то как с голодухи. Щас закончу, и сядайте за стол. Ничё, не растает, золотая слеза не выкатится. Поменьше поссыт…

Жизнь началась нелёгкая. Тётка почувствовала себя полновластной хозяйкой в доме, с сожалением прикидывала на себя вещи сестры, в которые она не входила по причине своего дородного телосложения. Разглядывала, качала головой, со злостью, и отправляла мальчишек на базар – выменивать на продукты. Особенно Лёвчику было жалко шаль с пурпурными розами, необыкновенную, волшебную какую-то. Мама в ней была особенно красивой, надевала только по праздникам. Берегла. Отец подарил. Ганка шаль на базар не отдала. Напялила на свои широченные плечи и ходила по дому, красуясь. Через неделю розы потускнели, белое поле, по которому они рассыпались, стало серым, но Ганка горделиво надевала её на посиделки с соседками. Ребятишек она особенно не гнобила. Просто не понимала, что им нужна не только еда, но и ласка. Всё изменилось, когда в дом пришёл её муж, дядька Сашко, никчемный, запойный пьяница, с которым Ганка время от времени устраивала кулачные бои. Сашко был человек незлобливый, но под пьяную лавочку мог и за нож схватиться. Детей невзлюбил. Может, за характер, который читался в прямых, неподресничных взглядах, может, за силу, не вырывающуюся из рубахи, а которая проявлялась в движениях, в словах, в молчаливом отпоре пьяным словам Сашко. Но чувствовалось какое-то неявное противостояние. Ганка наблюдала, иногда давала Сашко несильные подзатыльники, когда он, перепив, пытался строить из себя хозяина.

Пришла огородная страда. Братья вскапывали землю, садили картошку, чистили сорняки. Работы было много. Даже Лёвчика Ганка заставила работать – сажать в землю нежные, зелёно-салатные побеги репы и свеклы. Он раскапывал ямку, аккуратно утрамбовывал в ней рассаду и зарывал, ладошками приминая землю. Потом тащил тяжёлую флягу с водой и поливал тоненькой струйкой, радуясь, что скоро вырастет большая репа или большая свекла. Помимо огорода, был ещё и небольшой сад, который тоже лежал на плечах мальчишек. А ещё надо было натаскать воды, заготовить дров для бани, которую Ганка позволяла топить только тогда, когда Сашко захочет. Со старостой Ганка давно нашла общий язык. Проливая слёзы, рассказывала, как ей дороги сиротинушки, как тяжело даётся их воспитание, без отца-то, без матери и какими неблагодарными оказались эти «оборвыши». Она для них лучший кусок, а они волчатами смотрят, так и норовят куснуть. Оброк староста ей уменьшил, и Ганка с радостью понесла излишки на базар. Точнее сказать, Игорь с Владиком понесли. Вырученные деньги Ганка копила, и к осени купили поросёнка, который стал для Лёвчика другом и соратником в незатейливых забавах. Лёвчик назвал его Сталиным, Игорь с Владиком испугались, но переубедить Лёвчика не смогли. Он всё твердил – Сталин да Сталин. Еле упросили вслух не называть так.

Наступила осень. Огород тучно матерел помидорами и репой, свекла сверкала ярко-бордовыми боками, вытискиваясь из тесных лунок, морковка колосилась резными хвостиками, и всё это надо было убирать, сушить, заготовлять. Лёвчик играл со Сталиным среди картофельной ботвы, которая скрывала их обоих с головы до ног. Ганка каждое утро собирала тележку урожая и велела возить на городской рынок, в центр. Там народ побогаче, быстро раскупят. Вечером она скрупулезно считала каждую монетку, бумажки укладывала в мамину старую сумочку, благодушно крестясь в пустой угол, где когда-то висели иконы. Сашко, пошатываясь, выходил на кухню, гладил шершавой ладонью ребятишек по голове и гнал спать. Они частенько шли спать голодными. Сашко давно уже перепутал день с ночью. Поэтому спорить с ним было бесполезно и опасно.

А потом пришла беда. В центре Харькова была облава. Рынок тоже попал. Сгоняли всех подряд к комендатуре. Игорь в это время стоял с картошкой, а Владик побежал до ветру за угол. Вернулся, а на рыночной площади пустота. Только сиротливо лежали на деревянных прилавках розовые поросята, шевелились от ветра шали и платки да набежавшие собаки, принюхиваясь, злобно скалили зубы, защищая халявную добычу… Владик помчался домой. Захлёбываясь слезами, рассказал тёте Ганке. Она отвесила ему щедрый подзатыльник за то, что оставил брата одного, и побежала в комендатуру. Не племянника выручать. Просить разрешение забрать товар, который тот не успел продать. Староста внимательно её выслушал, в очередной раз посочувствовал. Игоря отпустить отказался. Товар забрать разрешил. Ганка, слёзно благодаря, поспешила на рынок, забыв поинтересоваться судьбой племянника. Потом узнали. Игорю хоть и было всего четырнадцать, выглядел старше. Жизнь, видимо, закалила. В эшелон погрузили и в Германию отправили. На принудительные работы. На благо рейха.

 

* * *

Я всего один раз в жизни видела дядю Игоря. Мне было восемь лет. Но я запомнила, что он терпеть не мог семечки. Потому что всю дорогу из Харькова до Германии их кормили семечками подсолнечника.  Как он выжил, я не знаю. Не рассказывал ни жене, ни детям. Как прошёл потом в сорок шестом через «чистилище» Смерша тоже не говорил. Как-то прошёл…

 

* * *

А жизнь потекла дальше. От отца вестей уже не ждали. Лёвчик очень скучал по нему и по Игорю. Даже своего Сталина переименовал в Брата. Поросёнку от этого было ни жарко, ни холодно. А Лёвчику веселее. Осень всё подступала и подступала. Листья давно осыпались, огород чернел воронками выкопанных овощей и пожухлой картофельной и помидорной ботвой. Об Игоре не было ни слуху ни духу. Ганка сходила один раз в комендатуру, нарвалась на суровый взгляд коменданта и забросила это дело. Лёвчик часто думал про Игоря. Думал с тоской, зачем Боженька сначала папку отнял, маму забрал, теперь ещё старшего брата. Хоть бы Владика не тронул. А то совсем ему хана придёт, одному на белом свете. Редко приходила тетя Яня. Обнимет его головушку и шепчет. «Ясочка, ангелочек, чё же мамка-то тебя не приберёт, от мучений не освободит. Коханка моя, взяла бы тебя, да боюсь, не потяну». Потом утирала слёзы себе и Лёвчику, совала яичко или пирожок какой в руки и убегала, пока Ганка не видела. А то потом ору не оберёшься от скандальной тётки.

Однажды поутру пришёл мужик во двор. Лёвчик только проснулся, потирая сонные глазёнки. Мужик с большим ножом, с верёвкой. Пошли в сарай, где Сталин-Брат жил. Лёвчик заинтересовался. Быстро напялил штаны, сунул ноги в войлочные черевички. Ганка на кухне катала лапшу. Лёвчик прошмыгнул мимо и выбежал во двор. Сашко, трезвый, тащил упирающегося Сталина-Брата, окольцевав его верёвкой вокруг шеи. Пришлый мужик ему помогал. Как-то нехорошо они его вели. У Лёвчика сердце похолодело.

– Дядько Сашко, а ты куда его?

– Дык, куда-куда, вона, тудыть, на двор. Пора ему. Ишь, хряк, харю-то отъел. Упирается. Чует смерть, бисова детина.

И Сашко продолжал тащить упирающегося хряка. Лёвчик растерялся. Понимал, что что-то нехорошее сейчас будет. Побежал будить Владика. Брат молча прижал его голову к груди.  А что тут скажешь? Лёвчик поднял на него залитые слезами глаза.

– Пойдём, поможешь Брата вызволить.

Он тянул Владика за руку, не дождавшись, пока тот оденется, выскочил во двор.

– Дядько Сашко, не трогай Брата! Я на тебя буду работать, я картошку буду садить, я воду буду таскать, сапоги тебе чистить…

Сашко, с утра трезвый и потому злой, отшвырнул Лёвчика, как щенка. Лёвчик бросился к загону. А там связанный, усмирённый, стоял друг и брат. Подрагивал куцым хвостиком, прикрыв глаза.

– Аааааааааааа

Лёвчик влетел в огороженный во дворе загончик и с ходу вцепился зубами в руку Сашко. Намертво вцепился. Мужик-помощник оторопел и отступил. Сашко тряс рукой, пытаясь сбросить Лёвчика. Но Лёвчик не отцеплялся. Тогда Сашко со всей силы, наотмашь, ударил Лёвчика по голове кулаком. Мальчик обвис. Сашко брезгливо стряхнул его с руки…

Вечером в доме пахло жареным мясом. Лёвчик лежал в комнате. Ганка меняла ему тряпицы на голове. Владик сидел рядом.

– Ну чё, мать, очнулся гадёныш? – дядька Сашко перевязанной рукой опрокинул стопку самогона в рот.

– Да угомонись ты уже. Пусть поспит.

– Ни х… Тащи его сюда, если очнулся. Щенок, руку мне прокусил.

Сашко тяжёлой походкой вошёл в комнату, оттолкнул Владика от кровати, сгрёб за рубашку Лёвчика и выволок его на кухню. Ганка встала в сторонке возле печи. На столе в большой глиняной чаше были наложены куски мяса.

– Жри, бисово отродье!

Сашко наклонил голову Лёвчика над тарелкой.

– Жри, …, сучёныш, я сказал!

Дальше Лёвчик не помнил. Знал одно. Он не ел. Не смог. Ганка истошно завопила и с тряпкой наперевес попёрла на мужа. Владик вцепился в руку Сашко. Оттащили его от Лёвчика вдвоём с тёткой. Владик бережно поднял брата, взял на руки и унёс в комнату. Баюкал всю ночь, похлопывая по худенькой дрожащей спине, пел ему мамины песни и говорил ласковыми мамиными словами…

 

* * *

– Мы уйдём отсюда?

– Да, братко, уйдём.

– Мы Игоря пойдём искать? А папку найдём?

– Попробуем, братко.

– А давай сегодня уйдём!

– Поспи немного. Потом уйдём. Сил тебе набраться надо…

 

3

Несколько дней они готовились к побегу. Незаметно откладывали хлебные корочки, по одному яичку, по картофелине. Прятали под матрац, чтобы Ганка не обнаружила. Тётя Яня была в курсе. Лёвчик проболтался случайно. Сначала завыла по привычке, потом оттёрла слезы, сползала в подполье и принесла добрый шмат сала, завёрнутый в тряпицу. Молча сунула Владику свёрток, прижала к себе их головешки, одну чёрную кудрявую, другую русую, стриженную. И стыдно Яне было, и больно. Но сделать уже ничего не могла. Официально за Ганкой дети числились. Дворы их были рядышком, и тётка Яня видела и слышала всё, что происходило у соседей. Сердце за сироток болело, и ругала она себя страшными словами, что смалодушничала, когда Лиза померла. А ничего уже не вернёшь… Пробовала, было, отца их найти. Да куда там. Списки немцы свои составили, всех переписали да в сейфы бумажки попрятали. И никто ничего не знал. Люди, как ветки в талой речке по весне, перемешались. Кого в Германию угнали, кого в ров на окраине…

Перед побегом мальчишки зашли к Яне проститься, пока дома не хватились. Сашко, как обычно, спал после ужина, Ганка на кухне суетилась. Дядька после того случая смирнее стал. Ганка пригрозила, что детей отберут и из дома опять на выселки выгонят. Ходил мимо, не замечая. А Ганка виновато глядела в сторону, работать несколько дней не заставляла. Сама и воду таскала, и ботву сворачивала в кучи, чтобы сжечь и потом золу рассыпать в огороде. Не злобная она тётка была. Просто без мужика боялась остаться. Лёвчик даже не обижался на неё. Но вот дядьку Сашко стал бояться панически, аж заикаться начинал, когда видел его поблизости. Ему всё время казалось, что руки у того в крови, всё мерещился Сталин, привязанный к перекладине, да дымчатые от пара куски свинины в глиняной чашке…

Тётя Яня их крепко расцеловала, причитая и уливаясь слезами, сунула ещё два куска сероватого сахара, густо пересыпанного махорочной крошкой. Видимо, дядя Ёхим передал. Сам проводить пацанов не смог, дома его не было – службу нёс в комендатуре. Яня их перекрестила и долго смотрела в удаляющиеся детские спины, пока не растаяли они в вечернем осеннем сумраке.

Куда они шли? Сами не знали. Куда шлось, туда и шли. По наитию угадали – поглубже в тыл. Днём отсиживались и отсыпались в лесочках, ночью шли. Подальше от той жизни, в которой не было уже родителей, не было Игоря, не было мирного сна под тёплым лоскутным одеялом. Уходили от жизни без любви и человеческого тепла. Они проходили деревню за деревней, и везде было одно и то же. Не полоскались на ветру над крышами сельсоветов красные флаги, не бегали по улицам звонкие разноголосые ребятишки, не мычала тучно скотина в хлеву. Тихо всё. Мёртво. Поля, изрытые воронками взрывов, да колючая проволока, ограждающая минные участки. Но всё равно это было лучше, чем у Ганки. Владик придумал им мечту, что дойдут они до Москвы как-нибудь, проберутся к дяде Сталину и попросят найти папку. Папу Сашу, который давно уже исчез из их жизни. Вот призовёт вождь его к себе и спросит:

– А как ты посмел, дорогой товарищ, деток своих бросить? Как вину свою исправлять будешь?

А папка оконфузится немножко, подумает и скажет:

– Товарищ Сталин! Да я готов их забрать. Пусть со мной живут. Отец же я всё-таки.

А тут Сталин откроет в кабинете тайную дверку, выведет их оттуда, а папка руки раскинет в стороны, присядет и поймает братьев в объятия. А потом они все вместе поедут в новый папкин дом, к другим братьям или сёстрам. И все будут счастливы. А дядя Сталин даже прослезится и подарит папке автомобиль. И на фронт не пошлёт. Так придумал Владик. И Лёвчик сразу и безоговорочно ему поверил. Воодушевился даже. Какое-то второе дыхание открылось. И стёртые ноги с лопнувшими мозолями больше не так болели, и есть не так хотелось. И даже было не так страшно, когда Лёвчик видел солдат в серой форме, говорящих на непонятном языке… Он верил, что доберутся они до дяди Сталина, и он поможет. И Сашко накажет за Брата.

Припасённая еда уже давно закончилась. Животы сводило голодом, но выходить в деревни они боялись. Собирали побитый первым осенним заморозком щавель. Под утро, как рассветёт, пробирались на огороды и собирали картофельную мелочь, забытую за ненадобностью или по недосмотру. Ночи становились всё холоднее. Забирались на ночлег в заброшенные сарайки. Благо, их было много. Кто сбежал, кого угнали, кого расстреляли или повесили. Владик боялся подходить среди бела дня к деревням, боялся не за себя. Помогли бы, конечно. Даже и накормили бы и ночевать, может, в доме оставили. Сколько таких детей по дорогам войны ходило. Но очень Лёвчик на еврейчика был похож. Зачем рисковать. Иногда, понаблюдав сначала и удостоверившись, что немцев нет, Владик сам ходил в деревню, оставив брата в лесочке или придорожных кустах. Приносил картошку, серый, сводящий запахом с ума, хлеб. Тогда жизнь казалась не такой страшной и недоброй. А иногда собирали с поля опавшие колоски пшенички или ржи, бережно очищали, потом перетирал их Владик между двух щепок и разводил водой. Мало, конечно, было, но всё равно вкусно.

Однажды, уже ближе к декабрю, братья, совсем обессилев от голода и еле передвигая ноги, обёрнутые от холода в чуни из тряпок, найденных в сарайках, брели по просёлочной дороге, уже даже не прячась. Издалека послышался гул машин. Но Владику было уже всё равно. А Лёвчик и не понял ничего сразу. Гул нарастал. Мимо, тяжело передвигая гусеницами, ползли танки. Весело стрекоча мотором, проносились мотоциклы. Чужие все. Не наши. Владик оттащил брата на обочину. Колонна неспешно, по-хозяйски, катилась по чужой земле. Вдруг один из мотоциклов притормозил. Владик ещё дальше отошёл к лесу, не отпуская руки брата, готовый прыгнуть за первый же куст. Не обращая внимания на мальчишек, солдаты защёлкали ранцами, вытащили свёртки и уселись на траве, о чём-то гортанно переговариваясь. Свёртки развернули. Порывшись, вытащили жестяные банки с нарисованной коровой. Владик тянул Лёвчика в лес, а тот не мог оторваться от разложенных на салфетке кусков хлеба, сала, варёных яиц. Солдаты заметили мальчиков. Видимо, у Лёвчика во взгляде было что-то такое, что смутило одного из них. Он пристально взглянул мальчишке в глаза, отвернулся, что-то прокартавил второму. Потом отрезал большой кусок хлеба, накрыл его салом, сверху положил картофелину и, протягивая руку с бутербродом в сторону Лёвчика, сказал:

– Komm zu mir. Nur keine Angst, ich tue dir doch nichts.

Лёвчик, влекомый запахом еды, ступил вперёд. Владик не отпускал его руку. Солдат улыбнулся ещё шире и, потряхивая призывно хлебом, поманил рукой. Лёвчик рывком оторвался от брата и приблизился. Владик в страхе закрыл глаза, но пересилил себя – пошёл следом. Лёвчик подбирался всё ближе и ближе, с осторожностью глядя на солдата. А тот весело смеялся, наблюдая. В конце концов, не выдержал, подскочил к Лёвчику, всучил ему хлеб с салом, а когда Лёвчик крепко сжал в руке бутерброд, подхватил его на руки. Высоко поднял болтающего в воздухе чунями Лёвчика, приговаривая что-то на своём языке. Лёвчик зажмурился. Солдат бережно опустил его на землю и чуть толкнул в спину, показывая, чтобы шёл отсюда быстрее. Лёвчик, не чуя ног под собою, подошёл к Владику, который стоял рядом бледный, испуганный, рисуя в голове картинки, одну ужаснее другой. Немцы ещё похохотали, тыча пальцами в братьев, дожевали хлеб с тушёнкой, завели мотоцикл и поехали догонять своих. Владик выдохнул. А Лёвчик уже разодрал хлебный кусман пополам, разделил картофелину и пытался порвать зубами на две половинки сало. Страх отпустил, и в его глазёнках появилось что-то похожее на улыбку…

Так они бродили ещё почти три месяца, как опасливые волчата, сторонясь больших дорог и больших деревень. Бывало, не ели по два дня и больше. Иногда, когда совсем становилось невмоготу и ноги подкашивались от голода, Владик выбирал домишко похуже и стучался, жалобно прося хлебушка. И чем беднее была хата, тем жалостливее и сердобольнее люди к ним относились. В одной деревеньке даже одежонкой снабдили, потеплее.  В другой деревне прибились они к деду одному. За еду и ночлег пасли гусей. Дед был нежадный, не по хохляцким меркам. Да и ему с мальчонками было веселее. Не заладилось и здесь. Помер дед. Натягивал сбрую на лошадь, на рынок в город собрался съездить. Вдруг побелел лицом, за грудь схватился, воздух ртом ловить начал. Да так и не поймал, осел тяжело возле телеги и притих. Лёвчик уже знал, что такое смерть. Деду будить не пытался, взял Владика за руку, и совсем по-взрослому сдвинув брови, повёл брата со двора.

Заросшие, измученные ходьбой, голодом и вшами, особенно раздражавшими и не дававшими нормально спать, братья шли и шли вперёд, взявшись за руки, с надеждой на исполнение мечты. Февраль сорок второго выдался без морозца, но слякотный. Не успевали просыхать чуни и одежда. Лёвчик закашлял, надрывно так, до натянутых голубых жилок на шее. Жар почти не проходил, и Владик решил, что надо где-то остановиться. Иначе Лёвчик долго не протянет. Набрался смелости. Выбрал хату и постучался. Лёвчика держал на руках, тот от болезни совсем ослабел. Да и у самого Владика сил тоже немного осталось, ноги подкашивались, руки затекли и есть очень хотелось. А ещё больше хотелось уложить брата в постель, согреть, напоить горячим чаем и прикорнуть рядом. Очень устал старший брат. Очень. Дверь отворила не старая ещё женщина с широкой каштановой косой вокруг головы и в овчинной фуфайке. Всплеснула руками, запричитала и, подхватив Лёвчика на руки, втолкнула Владика в дом. Не переставая причитать, раздела в сенках братьев донага, одежду швырнула в угол, накинула на Владика свой платок, а Лёвчика бережно завернула в тулуп.

У Лёвчика не удержалось в памяти, как его растирали гусиным жиром, как по каплям вливали горячее молоко, как укутывали в мокрую, пахнущую кислым простыню. Где-то глубоко в голове проносились мамины слова, её лицо, орущая на Сашко Ганка, Брат с дрожащим хвостиком, немецкий солдат, протягивающий кусок хлеба с салом. Ни одна картинка не задерживалась дольше секунды. Лишь мамино лицо висело как-то совершенно отдельно от всех и будто бы над всеми другими. «Мамо, ты уже здесь? Ты проснулась? Я к тебе хочу». «Нет, коханный мой, ясочка, просто проведать тебя пришла, милый…» Владик спал у Лёвчика в ногах, просыпаясь от каждого его вздоха и движения. Сонно приподнимал голову, вслушиваясь в сиплое дыхание брата, и опять ронял голову на подушку. Тётка Оксана переложила двух своих ребятишек на большую кровать к себе, освободив место для Лёвчика. Сама прикорнула на лавке в горнице, чутко вскидываясь во сне на шум за занавеской, куда определила братьев.

Лёвчик два дня висел на волоске. Но тётка Оксана с какой-то жертвенной настойчивостью лечила его. Потом уже рассказала Владику, что умер недавно её сынок. Примерно Лёвчикова возраста. Тоже простудился. Не смогла спасти. А вот Лёвчика выходила. Сама не знала, как получилось, но через три дня Лёвчик, обведя воспалёнными глазами комнату, наткнувшись взглядом на Владика, улыбнулся слабо и попросил «немного хлебца». Небогато жила Оксана. Хлеб да картошка, да молока немножко. Корову сохранила чудом. Успела в лес увести. Муж на фронте. Давно весточки от него не было. Но Оксана не унывала. Шибко только горевала по сыночку… Через пару дней Лёвчик уже играл с её ребятишками, а Владик с тревогой задумывался о будущем. Здесь долго они не останутся – тётке Оксане с ребятами самой есть нечего. Идти дальше? А куда? До Москвы всё равно не дойдут. Оксана сказала, бои везде идут, не дойдут они до дяди Сталина. Однажды вечером дверь распахнулась, и вошёл в дом высокий, закутанный в серый плащ человек. Присел степенно на лавку. Оксана засуетилась, чугунок с картошкой поставила, капустки нагребла в плошку. Человек пристально взглянул на братьев.

– Оксана, ты ручаешься за них?

– Дядько Панас, да ты шо? Це ж детки малые. Натерпелись.

Оксана прижала братьев к себе и укоризненно посмотрела на Панаса. Владик на всякий случай сжал Лёвчикину руку крепко.

– Добро. Завтра заберём. Собери трохи харчи какие на дорогу мальцам.

Назавтра, как стемнело, пришёл другой человек, и Оксана, поцеловав и перекрестив мальчишек, сказала, чтобы шли с ним и верили ему. Лёвчику уходить не хотелось, но Владик сказал – надо. Ну, надо, значит, надо. Он вздохнул тяжело и вышел из хаты вслед за братом в сырую, глухую темень… Потом, уже в лесу, при свете сальной свечи дядька Панас, суровый, немногословный, долго допытывался, кто они, откуда идут, куда идут. Когда узнал, что идут из Харькова, ошарашено сдвинул на ухо фуражку, присвистнул, потом долго моргал глазами, словно смигивая слезой соринку, распорядился «мальцов накормить и спать положить в его теплушке».  Пару дней отъедались костровой кашей и варёной кониной, а потом их переправили в глубокий тыл, в детский распределитель…

В распределителе они потерялись. Владика отправили к подросткам, а Лёвчика к малышам. Лёвчик страдал без брата. Норовил выскользнуть из комнаты. Но через большую усатую тётю, которая загораживала выход, не удалось пробраться. Лёвчик забился в угол и тихо заплакал. Куда же он один-то? Владик пытался рассказать про Лёвчика суровым тёткам за столом, которые строчили и строчили в бумажках, не отрывая глаз от стола, и совершенно его не слушали. Потом его увели в комнату, в которой ещё сидело несколько десятков таких же мальчишек. Щёлкнул ключ в двери. Наутро Владика отправили в один детдом, Лёвчика – в другой. До отъезда они так и не увиделись…

 

* * *

В конце сорок пятого вернулся из Германии Игорь. Но нашёл Владика лишь через полтора года, пройдя, как положено тогда было, все круги ада СМЕРШа. Вместе стали искать Лёвчика. Но так и не удалось о нём ничего узнать. Вернулись в Харьков. Возвращаться, оказалось, было не к чему. Всю окраину разбомбили. Не было дома, не было Яни и Ёхима, погибли и Ганка с Сашко. А может, и не погибли. Но вместо домов остались только обугленные головёшки да полуразвалившиеся зачернённые пожаром печи. Постояли они над руинами, мать вспомнили, Лёвчика, которого и не надеялись уже увидеть.  Но Лёвчик и не думал пропадать навсегда. Как-то отыскал Владика сначала. То ли чудом, то ли с людской помощью, но нашёл он братьев. Вырос за эти четыре года, посерьёзнел, и не узнать. Как жил в детдоме, рассказывал скупо, без подробностей. К детям фронтовиков там относились намного лучше. А Лёвчик был брошенным собственным отцом сиротой. Рассеялась мечта, которую когда-то придумал Владик. Детство развалилось под невыносимым бременем войны, раздавив наивные фантазии и надежды. Но – вынесли. Выжили. Не сломались. Только в глазах осталась вечная скорбь и недетская печаль…

А в пятьдесят третьем дал о себе знать отец. В слёзном письме, через слово прося у сыновей прощения, звал к себе во Львов. С гордостью описывал большой крепкий дом, хозяйство. Обещал сытую, безбедную жизнь. Игорь брезгливо отбросил исписанный листок. Владик попытался уговорить братьев написать ответ – отец же кровный. А Лёвчик, уже поступивший в художественное училище, нарисовал на развороте тетради огромную дулю, запечатал в конверт и аккуратным почерком надписал обратный адрес…

 

 

Об авторе. Ольга Набережная (псевдоним) доцент кафедры русской и зарубежной литературы СВФУ. Живёт в республике Саха (Якутия), в городе Якутске. Печаталась в литературном журнале «Полярная Звезда». В апреле 2019 года стала Золотым лауреатом международного литературного конкурса «Большой финал» в номинации «Триумф короткого сюжета». Готовит к публикации сборник рассказов «Живые люди» в издательстве «Бичик».