Семакин Владимир

ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И ЖИЗНЬ

О Владимире Семакине – классике русской литературы

 

Однажды вечером в студеную зимнюю пору вышел я на улицу и увидел сверканье звезд. Долго глядел в небо. Вдруг сиянье одной звезды поразило меня. Звезда вспыхнула так быстро, что я даже не успел показать другу, который стоял рядом и курил сигарету.

Появление русского поэта Владимира Семакина можно сравнить с той звездой.

Встречался я с ним лишь однажды – в Ижевске на творческой встрече писателей России в русском драматическом театре им. В. Г. Короленко, слушал живой голос настоящего русского поэта Владимира Семакина. Кроме своих стихотворений он читал и свои переводы классиков удмуртской литературы Кузебая Герда, Ашальчи Оки и других. Удивительно, как тонко были переведены произведения удмуртских авторов. После этой встречи я, Владислав Кириллов, заинтересовался творчеством великого русского поэта и узнал, что он, оказывается, владеет литературным удмуртским языком и переводит с оригинала. Только после этого я понял, что таких переводчиков произведений с удмуртского языка не было и не будет. Мне, будущему литератору, пропагандисту удмуртской художественной литературы, было ясно, что Владимир Семакин –  гениальный поэт русской диаспоры Удмуртии. И, оказалось, не только Удмуртии, но и по всей России.

Время всё ставит на свои места. Сегодня самые видные деятели удмуртской литературы имеют возможность почувствовать глубину русского слова Владимира Семакина и желание передать эти чувства на родной удмуртский язык. Переводом его стихов занимались Олег Четкарев, Сергей Матвеев, Алексей Ельцов.

Известный русский поэт Владимир Семакин родился в 1922 году в городе Глазове Удмуртской АССР. Окончил Удмуртский государственный пединститут и Литературный институт им. А. М. Горького. Первая его книга «Стихи» вышла в Ижевске в 1949 году. Широко известны его книги: «Край родниковый» (1953), «Можжевельник» (1956), «Перекаты» (1963), «Лен колоколится» (1971) «Краснолесье» (1973), «Заревые росы» (1982).

Стихи из книги «Лен колоколится» Владимира Семакина по богатству красок и оттенков напоминают весеннее разнотравье. Олицетворение природы – исконная черта русской лирики – живописно проявляется в новых произведениях большого поэта Владимира Семакина.

Воспоминания о деревенском детстве и отрочестве, о заводской юности в годы войны перемежаются со стихами о нынешних радостях, тревогах и заботах. Высокий пафос многих стихотворений порожден патриотическим чувством любви к малой родине.

 

Владислав Кириллов – член Союза писателей России

 

 

 


* * *

На белом свете всякое бывает.

Бывает,

что в разлуке забывают

и кто-то на решенье шибко скор,

идёт своей душе

наперекор.

Живут и нежеланными, бывает,

не знаю чем,

но душу убивают,

карают, как язычницу крестом…

До самой смерти каются потом.

 

* * *

Затяжное расставанье

Неизбывная грусть

без конца меня мучит и точит.

Я с тобой расстаюсь,

а душа расставаться не хочет.

 

Где любовь, там и жизнь.

Где любовь, там и счастье земное.

Если можешь, продлись,

расставанье мое затяжное.

 

* * *

Пусть грустят берёзки

Пусть грустят берёзки –

вся листва опала.

Вся листва опала,

вся краса пропала.

 

Но осталась той же,

как была весною,

девушка с тяжелой

русскою косою.

 

Пусть осенний ветер

Листья гоном гонит,

он красы девичьей,

не тужи, не тронет.

 

Отцвело, отпело

лето золотое,

но не стынет сердце –

сердце молодое.

 

Хорошо при встрече

другу улыбнуться

и, как вешним ветром,

счастьем захлебнуться!

 

* * *

Тебе улыбнуться цветы

Весной, только выйдешь из дому,

тебе улыбнутся цветы,

и можешь кому-то другому

не меньше понравиться ты.

Но в дальних углах за рекою

и там, на тропинке лесной,

ни с кем ты не будешь такою,

какой ты бываешь со мной.

Пускай кто-то с белой сиренью

пройдёт по ступенькам крутым

и даже пускай на мгновенье

покажется самым родным,

пускай приворотными, что ли,

окажутся чьи-то слова –

и это от них поневоле

вскружится твоя голова,

но ты ни в лугах за рекою,

ни в поле, ни в чаще лесной

ни с кем уж не будешь такою,

какой ты бываешь со мной.

 

* * *

Ох как пело,

нежилось и млело

Солнцем переполненное тело!

 

Ох как ныло,

будто говорило:

«Никого я крепче не любило».

 

Возвращало

радостно и шало:

«В честь любви и я не оплошало!»

 

Две души, два сердца ликовали –

нашу долю, милая ковали.

 

* * *

Нежный-нежный – не жжётся, не колется, –

из конца окоёма в конец

голубым-голубым колоколится

за околицей лён-долгунец.

 

Что-то есть безмятежно-безмятежное

в этой нежности летнего льна.

Ничего тут волна перемежная

ни взмутить, ни смутить не вольна!

 

Так покойно и голубо-зелено

это поле в залесной глуши –

словно отдых никем не измеренной

и отходчивой русской души.

 

* * *

Над водой – мостки для постирушки,

стук валька по мокрому глухой…

Всё хожу я берегом речушки

может, только мне и дорогой.

 

Никакой экзотики – сосёнки

Да куга. Но это – не беда,

а беда – не знай бы я сторонки,

что запала в душу навсегда.

 

* * *

Где ваш яркий лазоревый цвет,

приуральские наши купавы?

Я приехал, а вас уже нет –

отцвели неизвестно когда вы.

Я приехал, а девушки те,

что могли бы невестами зваться,

что и в самой густой темноте

не хотели ни с кем целоваться

и при нас на песчаной мели

почему-то купаться стеснялись,

неизвестно когда отцвели,

неизвестно когда отсмеялись…

 

* * *

Была любовь – нет, робкая попытка

переглянуться мельком и молчком.

Давным-давно захлопнулась калитка

туда, где, жаль, я не был смельчаком.

 

Когда б она внезапно отворилась,

мне жизнь была бы всемеро милей.

Но если б даже что-то повторилось,

то всё равно я был бы не смелей.

 

* * *

Ляжешь в лесу на спину,

развалишься как барон.

В небе плывут махины –

тучи сосновых крон.

 

Ветви – не крылья чаек, –

сколько одной смолы!

Ветер вовсю качает

маятники-стволы.

 

Надо же так безбожно –

ходит земля, как струг.

Боязно мне.

Тревожно

в сердце моём –

а вдруг…

 

Сам будто стал сосною.

Круча – у самых ног.

Чувствуешь

всей спиною

каждый качок и вздрог.

 

По ветру полосами

вытянулся камыш.

Вместе с рекой, с лесами –

руки вразмет –

летишь.

 

* * *

Не избегнул и я неизбежных,

до нутра пронимающих враз,

то лукавых,

то ласково-нежных,

то шальных,

то задумчивых глаз.

 

Не моё ли стучащее в ребра

просто жить разучилось без них,

переменных, а, в сущности, добрых

и – когда только вынудят – злых.

 

Разомлело моё голубое,

непредвиденно взятое в плен

златокарею и ворожбою,

постоянностью их перемен.

 

* * *

В России столько звонкого и юного

что средь людей, что в поле, что в бору!

Душа Земли, душа всего подлунного,

она сама как песня на миру,

 

как песня от соловушки извечного

до проводов, не молкнущих над ней,

а ей – шута ехидно-бессердечного,

мол, надо, надо выглядеть модней –

 

не соловьем, а пестрой трясогузкою,

и я не знаю, кто ответит мне,

откуда это – умалить бы русское,

с чего бы это в русской стороне…

 

* * *

Когда я считался неправым,

не ведая, стану ли прав,

я жалился чутким дубравам,

искал утешенья у трав.

 

Берёзка меня понимала,

меня понимал иван-чай…

А этого было немало,

чтоб духом не пасть невзначай.

 

* * *

Цветёт горох неделю, две недели –

как будто весь он в белых мотыльках.

Они давно бы с поля улетели,

но что тогда завяжется в стручках?

 

* * *

Сеновал…

Я на нём весновал,

а потом летовал –

и украдкой

до зазаимк, бывало, сновал

то и дело по лестнице шаткой.

 

В те далекие синь-вечера

спать ложился я только для виду:

стихнет всё – ускользну со двора,

за ворота тесовые выйду.

 

Пес не взвигнул – какой молодец!

Не катилась бадейка с колодца.

Наработался за день отец,

так умаялся – вряд ли проснется.

 

Помню, сердце моё ни по ком

никогда ещё так не нывало,

и девчёнка слетала тайком

с незнакомого мне сеновала.

 

И не зря от неё ото всей

так и веяло близостью чуда,

как от диких весенних гусей,

прилетавших незнамо откуда.

 

Не раздался бы оклик: «Вернись»,

не прервались бы наши свиданья…

Только мы да пахучий анис

на лугу,

посреди мирозданья.

 

Улыбалась при ясной луне

и под самым великим секретом

та девчёнка пророчила мне:

– Вот увидишь, ты станешь поэтом.

 

Только, чур, не забудь про анис,

помни звёзды высокие эти… –

Так и шло оно:

вечером – вниз,

а обратно –

уже на рассвете.

 

До сих пор, через множество лет –

уж пора позабыть на ветру бы, –

как завижу анисовый цвет,

вспоминаю девчёночьи губы.

 

Как заслышу весенних гусей,

чьи дороги чисты и бескрайны,

так и чувствую памятью всей

незабвенное веянье тайны…