Сомов Алексей

ПРО ТО, ЧТО ВСЕ МЫ ГДЕ-ТО ЖИВЫ


(стихи разных лет из архива автора)

 

* * *
Выпадает меченая карта.
Выпадает срок уплаты долга.
Выпадает супермен из кадра.
Выпадает снег. Уже – надолго,
чуть не навсегда. Опустим шторы
и в буржуйку хвороста подкинем.
За порогом – вход в пустую штольню,
а под стрехами – гнездо валькирий.

Так, нутром предчувствуя период
ледниковый, устрашась полярных
холодов, судачат сибариты –
мамонты: а вправду, не пора ли
к Господу на зимние квартиры,
в голубые гибельные толщи?
Что кому – а нам с лихвой хватило
нежности – и ненависти тоже.

Ныне существуем по законам
времени военного – а значит,
сколько ни шатайся по знакомым –
не застанешь никого из наших.
Да и ваших нет – ушли в разведку,
в андеграунд, к полуденному бесу,
попадая пальцами в розетку
при очередной попытке к бегству.

Что ж, махнёмся судьбами и снами,
овладеем межпланетным сленгом.
Всё, что было с вами-с ними-с нами,
станет снегом-снегом-снегом-снегом.
Потому что снег дороже боли,
потому что все врата отверсты.
За порогом – чисто волчье поле,
а в конце задачника – ответы.
Завтра – ленинградская блокада.

 

* * *
Мой милый, поздно брать уроки бокса,
когда из всех щелей, из-за гардин
ползет мурло, сошедшее с картин
злосчастного Иеронима Босха.
Пора нажать на газ, но нет искры.
Потушен свет, отключены мобилы.
Пора забыть всех тех, что нас любили,
взойдя на новый уровень игры.
Кругом галдят на незнакомой мове,
и пусть всему виной разрыв-трава,
но там, где лязгнул створками трамвай,
всплывает сообщение “Game over”.

 

* * *

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Закрываются глаза окраин.
Ангел держит свечку в вышине.
И шуршит-порхает на экране
яркий телевизионный снег.

В вышине – то вспыхнет, то померкнет –
самолет ползёт сквозь облака,
сквозь грозу и радиопомехи,
словно сквозь опущенные веки,
словно сквозь дремучие века.

Спят антенны, провода и мачты.
Гоблины. Пейзане. Короли.
Все мертво на сотни тысяч ли.
Что же ты не спишь, мой бледный мальчик,
там, под слоем тлеющей земли?

Никуда не выйти нам из дома.
Посмотри на ржавый потолок –
вот звезда Тюрьмы, звезда Содома,
а над ней – звезда Чертополох.

Усажу тебя, как куклу, в угол,
сказочкой нелепой рассмешу,
только б ты не слышал через вьюгу
этот белый, белый-белый шум.

Расскажу про тридцать три печали,
муравьиный яд и ведьмин плач.
Как стонали, поводя плечами,
страшными далекими ночами
линии электропередач.

А по корневищам и траншеям,
сторонясь нечаянной молвы,
по костям, по вывернутым шеям
шли скупые мёртвые волхвы.

Мучились от голода и жажды,
табачок ссыпали на ладонь,
тишиной божились.

И однажды

забрели в наш неприютный дом.

Сны перебирали, словно ветошь,
пили, на зуб пробовали швы.
Просидели за столом до света,
а со светом – встали и ушли.

Шли тайгою, плакали и пели,
жрали дикий мёд и черемшу.
Слушали бел-белый, белый, белый,
белый, белый, белый-белый шум.

Спи, мой кареглазый цесаревич –
там, в стране красивых белых пчёл,
больше не растёшь и не стареешь,
не грустишь ни капли ни о чём.

Ведь пока мелькает на экране
мёрзлый телевизионный прах –
ангел Пустоты стоит у края,
держит свечку на семи ветрах.

 

ПАМЯТИ ДЕНИСА БЕСОГОНОВА


…я дорогую славу раздаю
насмешливо и честно, как создатель.

Д.Б.


Душа моя, пусти меня к себе
в обитель из живых цветов и стали.
В нечаянном преддверии небес
мы растеряли нужные детали
самих себя. А это ль не резон
единым махом, вкрадчивым и жадным,
перелистать обрыдший горизонт –
так примеряются к жемчужным жабрам,
так впитывают порами состав
чужого воздуха. Так шьют с изнанки.
И так, бесцеремонно просвистав
судьбу, читают линии и знаки
другой судьбы. Ну что же, привыкай,
как привыкала к яблоку и к боли,
косноязычно мудрствуй и лукавь
в объятьях колыбели и юдоли.
Но там, где розовеют облака –
так безоглядно-глупо, так по-женски
скажи, кого еще ты обрекла
на чистое слепящее блаженство
присутствия? И днесь, когда стою
по горлышко в тебе – с которой стати
я дорогую славу раздаю
насмешливо и честно, как создатель?
Душа моя,
пусти меня к себе.

 

INTRO  (to eia_tethar)

 

…А дальше меня не было,
А больше и не было ничего –
полные валенки неба
да близкий, родной, неживой,
плотный, как из алебастра,
слепящий свет,
свет,
свет.
…………..
Тащу свои саночки.
Улыбаюсь
губами, которых нет.

 

* * *
…и вдруг прольётся, как из чаши,
непоправимо белый свет,
сухой и звонкий, чуть горчащий –
и живы все, и смерти нет.
И пласт подтаявшего снега,
под тяжестью своей осев
и выдохнув, сорвется с неба –
и страха нет, и рядом все.
И тут же встрепенётся зыбко
и дрогнет крыльями в пыльце
новорождённая улыбка
на запрокинутом лице
цветка. Ну что ж, и ты не бойся,
иди в полуденной росе
туда, где смерть почила в бозе
и живы – все.