Вепрёв Александр

ЗЕМЛЯ ОТЦОВ

 

* * *

Что мне сказать о родине своей?

Она вдали, она всегда прекрасна.

Там холода и зимнее ненастье,

но мне теплей на Родине своей.

 

В Крыму опять зимой идут дожди,

а там над Вяткой кружатся метели,

и огоньки окошек еле-еле

кому-то ночью светят впереди…

 

Мне хочется в тот крайний дом зайти,

где угощала нас старушка чаем,

попутчиков озябших и случайных,

и, как ни странно, сбившихся с пути.

 

И если мне о Родине своей

рассказывать, то вспомню поневоле

тот бабкин дом и, в светлой дымке поле,

и тихий снег над родиной моей…

 

Клава

 

Больница в переулке,

второй этаж и справа

больничная палата -

четырнадцатый номер.

Там было белым утро,

и медсестричка Клава

нас спрашивала в шутку:

- Ну что, никто не помер?

 

И, задевая шторки,

к нам облако вплывало

прозрачное, как воздух,

пушистее подушки,

и Клава всю палату

улыбкой врачевала…

И как-то принесла нам

домашние ватрушки.

 

Больничная палата:

и смех, и слёзы рядом.

Холодный шум деревьев

и радостные вести…

А мне ещё хотелось,

чтоб повстречались взгляды,

чтоб Клава улыбнулась

не так, как всем нам вместе.

 

* * *

Полуэтаж, полуподвал -

моё пристанище на время

учёбы…

Мамино варенье

в литровой банке подавал

друзьям,

и общий разговор

не иссякал, как чай в стаканах,

точнее, в чайнике.

Не рано

мы выходили в коридор

и пожимали руки там

друг другу.

Жаль, что уходили

друзья домой, на службу или

спешили по другим делам…

А я пытался наводить

порядок в непорядке вечном,

топить прожорливую печку,

чтоб здесь уютно было жить.

И чтоб друзья пришли потом

в моё пристанище под вечер,

чтоб длились, длились эти встречи…

 

Огни

 

Огни приплюснуты к домам,

к холодным каменным углам,

разлиты на сырых бульварах

с небесными напополам.

 

Огней так мало городских,

что угадать нетрудно их

расположение в потёмках

раскосых улиц продувных.

 

Комната

 

Они,

одевшись в платья и в сорочки,

и облачась в осенние пальто,

что свешивались с вешалки и что

лежали в чемодане и в коробке,

ушли…

А комната жила,

не требуя внимания от граждан,

пусть неказистой, в общем-то, была,

не прибранной была, -

ей было важно

разлад холдный быта,

неуют

пытаться скрыть от городского мира,

чтоб этот холод, празднующий тут,

не проникал в соседние квартиры.

 

* * *

Рита красит губы долго.

На плите кипит уха.

Рита жаждет жениха

с «Волгой»!

 

Год проходит. Рита мошкой

вьется, кружит над плитой -

за столом жених скупой

с ложкой!

 

* * *

- Никто в окно не постучится,

живёшь на третьем этаже!

- А сколько лет тебе? Уже

давно, наверное, за тридцать?

 

- Что, если плачешь по ночам -

судьбу свою переиначишь?

А, может быть, совсем не плачешь?

- Девица, женщина, мадам…

 

* * *

Что делать мне с моим пейзажем?

Кому-то нужен будет он?

Белила вперемешку с сажей,

дрожащий тон и полутон.

 

Кому-то нужен?.. Только мне!

Вам больше нравятся портреты,

глаза и губы в полутьме,

глаза и губы, губы эти.

 

* * *

Когда тебя не было в городе этом,

я слышал, как листья над миром витали.

И песни я слышал, рожденные ветром,

и птиц, улетающих в гулкие дали.

 

И вот ты приехала, ты появилась -

стучат каблучки твои лёгкие близко…

И всё остальное в тебя превратилось:

и птицы и ветер, и жёлтые листья.

 

Треска

 

Магазин провинциальный,

окна с видом на реку,

разговор принципиальный

про солёную треску.

 

Молодые и старушки,

рядом с ними дед помор.

Как по кругу нескладушки,

ходит этот разговор.

 

С разговором толки ходят

обо всём и обо всех,

ходят – очередь наводят

то на вздохи, то на смех.

 

Мне-то что до вздохов, охов -

я за рыбою стою.

Житель атомной эпохи,

думу думаю свою.

 

Продавщица шутит мило

про довесок, недовес…

Лишь бы всем трески хватило.

Все хотят деликатес!

 

Вот купил. Несу! И – точка!

Ветер кружит у реки…

Ой треска, треска, тресочка,

чешуя да плавники!

 

* * *

Вышел в поле – поле перейти…

Только птиц доносится скольженье,

только трав шептанье, только пенье

солнечной полыни впереди.

 

Вроде этот край давно знаком,

как в чужой беседе поговорка.

Всё здесь, как при Дмитрии Донском,

если бы не трактор на пригорке.

 

Земля отцов

 

Виктору Харлову – художнику

 

Земля отцов, поросшая бурьяном:

Ни дома, ни ограды, ни скирды…

Как будто всё сломало ураганом

и превратило в дикие сады.

 

Меня никто не встретит у порога,

для гостя не накроет в доме стол.

Какой там стол! Пристанище убого!

Зачем на эту землю я пришёл?

 

Вдали неровной дробью и мгновенной

порой электропоезд простучит…

Земля отцов одна во всей вселенной,

как колокол расколотый, молчит.

 

И трудно, даже в августе медовом,

с землёю хлеб и горести делить,

когда её ни словом, ни полсловом,

ни криком невозможно разбудить.