В последний раз Костя видел Марину много лет назад. Тогда он поступал в зарубежный институт, мечтал стать архитектором. В юношеских мечтах Костя ясно представлял, как устроится работать в приличную фирму, перевезёт маму и старшую сестру Маринку в Германию, спроектирует хороший дом, где будет много комнат. Нет, не потому что в них будет раздаваться детский смех, топот ножек или будут приезжать многочисленные друзья и родственники. Нужно больше пространства, чтобы старшая сестра как можно реже пересекалась с ним в коридорах.

Теперь он, уважаемый архитектор Константин Скобичевский, резко сорвался из своей хорошей квартиры в Кёльне и приехал в глухой сибирский городок. Мама позвала. Писала: «Срочно выезжай. Марина больна. Рак. Я не справляюсь». Вот так коротко и ясно. Уже летя в самолете, он понимал, что если его терпеливая мама не справляется (а на его памяти не было таких ситуаций), то по приезду Костя лишится сестры. Значит, его вызывают для последнего «прости» и не более. Если бы он только знал, как беспощадна бывает жизнь и как милосердна смерть.

В аэропорту его встретила не мама, а соседка. В народе про таких говорят «божий одуванчик». Опрятная, маленькая и интеллигентная Ангелина Власьевна в прошлом была преподавателем иностранных языков и частенько, особенно в часы, когда мать не могла остановить истерические припадки Марины, забирала его к себе. Там, чтобы отвлечь мальчика от неприятных воспоминаний, она наливала чай в фарфоровые чашечки и предлагала Костику игру: он называет предмет, а она переводит его название на немецкий язык. Со временем Костя отлично заговорил на языке Шиллера, чем несказанно обрадовал матушку и ещё больше разозлил старшую сестру. Как это было давно.

Ангелина Власьевна обняла своего воспитанника и прошептала: «Мужайся». Тут Костя понял, что опоздал. Уже в такси она, пытаясь сдержать слёзы, рассказала о смерти мамы. Поскольку дорога до дома была неблизкой, а Костя, погружённый в мрачные мысли, молчал, старушка ушла в воспоминания о своей подруге, воскрешая перед своим учеником ту Варвару Андреевну, которую знала больше тридцати лет:

– Знаешь, Костенька, она чувствовала, что тебя не дождётся. Так мне и говорила. Марина в последнее время совсем осатанела. Уже не ходит, почти ничего не ест, а силы на злость находит. Всё на мать шипела, а кроме неё никого к себе не подпускала. Вот что за человек? У такой женщины как Варя и такая дочь. Уму непостижимо!

Варенька ведь неожиданно скончалась. Ведь я намного старше и мне кажется, что она ушла в самом расцвете. Понимаешь?

Я знала, что этот непрекращающийся бедлам рано или поздно сделает своё дело, но чтобы так… В одну ночь. Врачи сказали, что сердечный приступ. А какое было сердце, Костенька! Как она любила Маринку, тебя, меня, да и всех детишек в своём садике. А ты знал, что сразу после твоего рождения она переехала из столицы сюда, в глушь? Она мне никогда не рассказывала, почему сделала такой выбор, но я подозреваю, что это всё из-за твоего отца.

Варя как-то вспоминала при мне свою юность. Интеллигентная семья, династия врачей. Всё складывалось так хорошо, пока за её мамой и папой ночью не пришли люди в форме. Так она осталась с тёткой, которой не терпелось сбыть племянницу с рук. Варя говорила, что решила приобрести «хлебную» профессию. Стала бухгалтером. Повезло с распределением и вот она уже на большом предприятии. Там же и с Маринкиным отцом познакомилась. Случилась первая любовь. Вышла замуж, родила дочку. Счастье кончилось в тот день, когда её ненаглядный заявился к ней под руку с какой-то девицей, потребовал развода и дележа квартиры. Тут Варя молодец, не дала боли себя скрутить. Все добро оставила при себе, а мужа выгнала. Дочку растила сама. Говорит, нарадоваться не могла. И послушная, и вежливая, и ласковая. Да вот в подростковый период сломалась. Выпустила её тогда Варвара из-под контроля. Маринке ведь как раз пятнадцать исполнилось, как ты родился.  Дальше Варенька никогда не распространялась. Но я чувствую, что с твоим отцом, Костя, чего-то не поделили. Так спешно сорвалась с места, перевелась в бухгалтерию маленького детского сада, продала в столице хорошую квартиру и поселилась в сибирском городке, в тесной «хрущёвке». Бежала она. Всю жизнь бежала. То ли от себя, то ли от своей страшной правды. Никогда не узнаем. Мир ей, хорошая была женщина. Только вот осталось тебе последнюю её волю исполнить: проводи Марину. Я видела её сегодня утром. Поверь, Костенька, там уже совсем скоро…

 

Под этот рассказ они добрались до места. Одно, что Сибирь. В июле солнце печёт тут не меньше, чем на юге России. Духота и мошкара. И если кому-то дым отечества сладок и приятен, то точно не Косте. Сквозь эту пелену ему вспоминалось своё детство, сдобренное от щедрот, как лаской, так и злобой. И чем он заслужил последнее?

Теперь Костя стоит посреди небольшой комнаты, некогда именовавшейся гостиной, а теперь пропахшей настойками, ватой, бинтами, кремами и прочей аптечной дребеденью. Но более всего в комнате пахло Марининой ненавистью.

Он помнил её разной: и юной зеленоглазой брюнеткой, старательно рисующей себе ровные стрелки на веках; и молодой женщиной, ежегодно (или чаще) меняющей кавалеров; и зрелой дамой, которая стала выглядеть старше своего реального возраста, беспомощно молодясь. Всегда разная. Но было то, что оставалось неизменным все эти годы: Маринина ненависть к маленькому Косте. Это чувство росло и крепло, пускало корни, душило здоровые чувства и высасывало всё, что могло дать кому-то жизнь. Так теперь развивается в теле этой женщины болезнь, которая сделала её неузнаваемой для молодого и здорового мужчины.

Марина лежала под тонким одеялом, через которое просматривались  очертания измученного болезнью тела. Ужасало лицо: жёлтое, иссушенное, сморщенное. Она силилась поднять руку и не могла. Нет, не для приветствия. Марина хотела запустить чем-нибудь в своего братца.

Было утро. Только что ушла медсестра. Она поставила сильное болеутоляющее и сочувственно покачала головой. Марина перестала стонать, взгляд стал осмысленным, злым и остановился на нежданном визитере. Костя понял, ему придётся нарушить молчание первым:

– Здравствуй, сестра. Давно не виделись. Я буду о тебе заботиться. Мама… Она пока не может.

– Я не дура. Мама умерла. Я всё знаю.

Марина попыталась приподнять голову, поправить пучок седых волос на голове, но ничего не вышло. Она пробормотала что-то нецензурное. «А ей ведь нет и пятидесяти», – подумал Костя.

– Марин, хорошо, что ты знаешь. Значит, у нас с тобой будет меньше проблем. Не гони меня. Больше всё равно никто не придёт.

– Ты идиот. Я всё знаю. Совсем всё.

Тут она резко замолчала и закрыла глаза. Костя подошёл, послушал. Нет, она просто уснула. Ей пока хорошо. Не больно.

Он отнёс сумку в комнату мамы. Всё чисто, аккуратно. Уже сутки прошли, как маму похоронили, а пыль, кажется, до сих пор боится завоевать утварь: маленький диванчик, комод, телевизор, шкаф, фотографии на стенах и небольшой стеллаж с книгами. Вот и всё богатство. Костя открыл окно, чтобы хоть как-то победить жару. Не вышло, но комната оживилась: пространство наполнили детские голоса с площадки, скрежет колёс тележки дворника, шелест листвы на высоких берёзах, которые росли прямо под окном, а также звуки музыки, источник которых был этажом выше.

Слава советским инженерам и строителям. Это они придумали стену, в которую очень проблематично забить гвоздь, но через которую отлично слышно всё, что делают соседи. Косте казалось, что он стал свидетелем довольно личного разговора. Хозяйкой комнаты наверху была юная девушка. Даже громкая музыка (что-то из популярного, но не слишком интеллектуального) не могла заглушить её плача. Срывающимся голосом она кричала кому-то в трубку о том, как любит, ненавидит, потом снова любит, но, увы и ах, уже поздно и собеседник отключился. Судя по всему навсегда. Через минуту те же жалобные всхлипы и исповедь подруге… Ох уж  эта юность. Когда-нибудь она и не вспомнит об этом дне, но сегодня у девушки апокалипсис. И Боже, помоги тому, кто с этим не согласится.

Костя немного постучал по батарее, и музыка наверху упала до приличного диапазона: чтобы радовать слух и, одновременно, не беспокоить окружающих. Понятливая, хорошая девушка. «Пусть у тебя всё будет хорошо, а у меня – как у тебя», – пожелал Костя и углубился в изучение фотографий. Он видел их не раз, но сейчас Косте казалось, что они открылись ему снова. Как хорошее полотно художника всякий раз дарит что-то новое внимательному зрителю. Остановись, достопочтенная публика. Остановись, мгновение!

С первой фотокарточки по лестнице к нему спускалась девушка в лёгком осеннем пальто. На щеках играют ямочки, в руках она держит небольшой букетик из кленовых листьев. Жаль, что фото чёрно-белое. Костя снова хотел бы увидеть глубокие карие глаза. Мама всегда смотрела на него так, как ни на кого не смотрела. Во взгляде читалась любовь и что-то ещё. Ему никак не удавалось понять. Он видел нечто похожее лишь однажды. В одной из церквей, в которые его водила Ангелина Власьевна, была икона Спасителя. Костя тогда спросил: «Grossmuter, а почему он так печально на всех смотрит? Почему не злится? Его же распяли несправедливо! И почему он тогда Спаситель?» Костя помнил, как Ангелина Власьевна вздохнула и ответила: «Он все чужие грехи на себя взял. Осознанно. И простил всем, ибо не ведают, что творят. А не злится потому, что знал своё предназначение и покорился ему. Так и у всех людей, Костенька, в жизни бывает. Кто от самого себя бежит, кто против своей природы борется, жизнь всегда наказывает. Они мучаются при жизни. Им уже и ада не надо. А кто мужественно выносит испытания, кто не самую красивую жизнь живёт, но живёт достойно, тот собой себя и любимых своих спасает. Прощать и любить надо, Костенька. И ближних, и себя самого».

Костя перевёл взгляд на соседнее фото. В парке на скамейке сидят трое: высокий мужчина с квадратным подбородком, в кепи и с папироской в зубах, мама, сияющая, лёгкая, держащая на коленях маленькую дочку. Маринка совсем крошка, едва научилась сидеть, ручки широко расставила, как будто весь мир обнять хочет. «Когда же ты сломалась, сестрёнка? Что тебя в жизни так изуродовало?» – думал Костя. Дальше шли фотографии, где они уже были здесь, втроём. Их Костя рассматривать не стал. Он знал, что, не смотря на разный фон, на них всё одинаково: спокойное лицо мамы, испуганный маленький мальчик и Маринка, готовая убить одним взглядом.

Костя подошёл к стеллажу и наугад выбрал книгу. Оказалось, стихи Бродского. Ну что ж, неплохой вариант, чтобы скоротать время. Больная скоро проснётся и потребует внимания, ну а пока можно почитать. В книжке лежала закладка. Открыв страницу, он прочел:

 

Прощай,
Позабудь
И не обессудь.
А письма сожги,
Как мост.
Да будет мужественным
твой путь,
да будет он прям и прост.
Да будет во мгле
для тебя гореть
звёздная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра.
Да будут метели,
снега, дожди
и бешеный рёв огня,
да будет удач у тебя впереди
больше, чем у меня…

 

Так попрощалась с ним Варвара Андреевна Скобичевская. Женщина, тепло сердца которой он сохранил в своей сути до самого конца. Случайность? Неужели она предугадала? Нет, не могла. Просто надеялась.

Костя углубился в книгу. Он не слишком любил поэзию, но сегодня строчки бежали одна за другой и уводили его в мир другого человека, мыслящего рифмами, страдавшего, скитавшегося, творившего. Разве мог думать поэт, что под его мысли люди будут любить, умирать, ненавидеть… Может и мог. А может быть, просто писал, потому что не мог не писать. Не понимал Костя таких людей. Боялся понять.

От размышлений его отвлёк слабый стон. Проснулась. Он так и поспешил к ней, с раскрытой книгой.

День шёл к вечеру. Марине сделалось лучше. Настолько, что она сама смогла приподняться на кровати сложить руки на одеяло. Костя посмотрел на её лицо и удивился: спокойное, умиротворённое. Она не сводила взгляда с окна, за которым бежали розовеющие облака. «Сегодня будет красивый закат», – непонятно кому сказала Марина и повернулась в сторону младшего брата:

– Заумыш. С книгой припёрся. Ну, ничего себе.

– Это я чтобы не заснуть. Хочешь чего-нибудь? Поесть? Может быть, намочить полотенце?

– Не приставай. Мне лучше. Мне очень хорошо.

Она замолчала. Костя тоже не спешил нарушать тишину и думал о том, как она преобразилась, вошла в силу. Может потому, что жара спала? Тут Марина снова резко посмотрела на него:

– Ты спрашивал, чего я хочу.

– Да.

– Я хочу вернуться на тридцать с лишним лет назад.

Костя, было, подумал, что она начинает капризничать. Или бредить. Мало ли что пришло в голову его взбалмошной сестре. Однако она не переставала его удивлять:

– Я хочу исповедоваться.

– Передо мной?

– А у меня в жизни только ты и был. Ещё мама.

– Ты же никогда со мной не говорила.

– Слушать будешь?

– Буду.

И Марина в первый и в последний раз говорила с ним. Не кричала, не угрожала, не шипела. А просто рассказывала правду. Ту правду-истину, от которой иногда хочется либо удавиться, либо жить до ста лет.

– Я ведь такой не была. Я всех любила. А мамочку больше всех. И она меня. Мы были такие счастливые… Когда мне исполнилось тринадцать, за ней стал ухаживать мужчина. Она же красивая была. Ей часто замуж предлагали. Она всё не шла. То карьеру делала, то меня воспитывала, а тут поняла, что годы идут. Я вырасту, замуж выйду, а она останется одна. Ну, она и согласилась на ухаживания. Он её в ресторан водил, букеты дарил, она снова расцветать стала. Я за неё так рада была. Да и за себя тоже. В доме появится мужчина, защитник. Я ведь своего отца совсем не помнила. Тот ещё был подонок. Мамочка ждала лучшей жизни. И я ждала. Дело шло к свадьбе, стал он у нас оставаться. Сначала на день, потом на сутки. А однажды, когда мама на работе задержалась, он меня в углу прижал, велел молчать. Я кроме боли ничего не почувствовала, а когда поняла, что произошло, было поздно. Он мне угрожал. А я бы и так ничего не рассказала. Мне было мамочку жалко. Ей было бы больнее, чем после отца. Я молчала, а потом начал расти живот. Пришлось сказать. У мамы тогда первые седые волосы появились. Выставила она этого мужика, хотела заявление в милицию писать, а потом решила: посадит она его, а про мою испорченную репутацию все узнают. Люди жестокие – заклеймят. Аборт делать поздно. Узнают, что с ребёнком – замуж никто больше не возьмёт. И начались мытарства…

Костя почувствовал дрожь в ногах. Вспотели ладони. Страшная догадка бродячей кошкой подползла к двери его сознания и начала скрести своей тощей лапой. Он не поддался, не допустил, не хотел знать, но Марину было не остановить. Она чувствовала, как силы покидают её, но упорно собирала их по крупицам, чтобы продолжить свою первую и последнюю исповедь:

– Мама сняла квартиру в пригороде, меня туда поселила и от всех прятала. Я чуть было не повесилась, но как про маму вспоминала, не могла решиться. Хорошо, что мама не последний человек у себя на работе была. По связям врачей хороших подняла. Какие-то знакомства ещё от родителей остались. Меня наблюдали отдельно, а в день родов она всем кому могла взятки сунула и тебя на себя переписала. Стала твоей матерью. А затем собрала немного вещей, остальное распродала и перевезла всех сюда. Чтобы на километры ни одного знакомого. Чтобы нам всем с чистого листа зажить.

Марина остановилась, чтобы отдышаться. Она хотела растянуть это мгновение. Вдоволь насладиться бледностью лица своего исповедника, но времени оставалось всё меньше, и оно подгоняло рассказчицу, как обезумевший наездник загоняет свою лошадь.

– Да вот только прошлое не замажешь. Я тебя ещё в животе ненавидела. Ты меня чуть во время родов не убил. И как много лет я потом жалела, что не убил. Но ещё больше я жалела, что мать сильнее себя самой любила. Могла ведь в тот же день сказать ей правду, сделали бы аборт. Оклемались. Так ведь терпела ради чего-то. Чужую боль отодвигала, а о своей не подумала.

Знаю, что она как лучше хотела. Она ведь меня после того дня чуть не на руках носила. Всё вину свою передо мной искупала. А я ещё сильнее злилась. Ничего уже не исправить. Училась в вечерней школе, потом в техникуме, но это всё не имеет значения. Счастье, о котором мечтала мама для меня, не случилось. С личной жизнью не клеилось. Потом я поняла, что детей у меня больше не будет. Врачи разводили руками, мужики уходили, а я оставалась одна стареть. Смотрела на маму, на тебя, на доказательство того, что весь этот ужас мне не приснился, а был наяву.

Мне хотелось увидеть в тебе всю грязь того дня. Я хотела, чтобы ты был уродлив, глуп или жесток. Но ты, как на зло, был замечательным ребёнком. Просто мечта любой матери. Но я не была твоей матерью по-настоящему. Хотела ли я ей быть? Может быть, когда мне сказали, что я никогда больше не смогу родить. Но было поздно. И я возненавидела тебя и маму ещё сильнее. Я не могла тебя видеть. Одно твоё появление в комнате приводило меня в бешенство. Мама старалась сделать всё, чтобы мы не мешали друг другу, но в такой маленькой квартире это было невозможно. Доход у семьи маленький, замуж меня не взяли. Все надежды были на твоё светлое будущее. И ты их оправдал.

Первый шок начал понемногу отступать. Костя с трудом вернул себе способность ясно мыслить, чтобы не вырвался наружу тот ком из сплава эмоций, что сдавил ему грудь. Он уговорил себя успокоиться и дослушать, отдать долг той, что сама задолжала ему.

– Знаешь, а я ведь тебе ничего хорошего не дала, кроме этой жизни и твоего имени. Ещё в столице, в школе, у меня была первая любовь. Его звали Костя. Красивый, спортсмен. Он пару раз меня до дома провожал. Если бы не тот похотливый мужик, я бы могла прожить эту любовь. Счастливую или не очень, но мою. Первую и настоящую. И когда я дала тебе это имя, то ещё надеялась, что забудется. Не получилось. Может быть, у кого-то другого получится. И чего ты молчишь? Ни разу ведь не перебил…

Сейчас Косте казалось, что он и Марина существуют вне времени и пространства. Всё вокруг остановилось. Смерть решила дать им последний шанс.

Марина приберегла ещё немного сил для последнего вопроса и теперь хотела только одного: успеть услышать ответ. Она глубоко вздохнула и сказала:

– Пока молчишь. Тебе тяжело. Но скажи, кто ты для меня? Сын, брат, проклятье, чужой человек? Я не понимала и, боюсь, уже не успею… И прощение твоё я не застану, если оно когда-то будет.

Марина снова замолчала. Ей не хватало воздуха. Она смотрела на Костю, и он видел: раскаивается. В чём? В том, что хотела его убить в утробе? В том, что не получилось прожить счастливо? В том, что измывалась над матерью? В том, что только сейчас ему всё рассказала? В том, что рассказала? Не имеет значения. Время пришло.

Костя вздохнул, посмотрел в книгу, которую так и не выпустил из рук, и позвал:

– Марина, послушай…

 

Мать говорит Христу:

- Ты мой сын или мой

Бог? Ты прибит к кресту.

Как я пойду домой?

 

Как ступлю на порог,

не поняв, не решив:

ты мой сын или Бог?

То есть, мертв или жив?

 

Он говорит в ответ:

- Мёртвый или живой,

разницы, жено, нет.

Сын или Бог я твой.

 

Когда Костя оторвал взгляд от страницы, то увидел, как сквозь закрытые веки Марины катится слеза. Единственная, запутавшаяся в жёлтых морщинках, она была последним подарком этому миру. Марина ушла спокойно.

 

Костя вышел из комнаты. Он думал, что после таких новостей голова становится каменной, ноги ватными, и жизнь катится под откос. Но нет. Наоборот. Он чувствовал себя так, словно пазл, который никак не складывался, наконец-то обрел свою окончательную форму. И всё в ней было не совершенно, но как должно. То самое предназначение, ради которого рождаются и умирают. Великий замысел, творимый кем-то Единым и всеми одновременно. Непостижимый и вечный.

Костя стоял возле открытого окна. Смотрел на июльский закат. Действительно, нежный, красивый. Тут с верхнего этажа снова зазвучала музыка. Блюз. Песня на английском. Когда-то давно Костя её уже слышал. Женщина глубоким и проникновенным голосом пела про то, как важно вовремя возвращаться домой к матери. Как важно иметь такой дом. Теперь и он, выдающийся архитектор Константин Скобичевский, построил такой. В своём сердце.